Владис Танкевич 
О Ричарде Шарпе замолвите слово [Ричард Шарп и его эпоха глазами дилетанта]

Аннотация

Переводчик восьми произведений Бернарда Корнуэлла, повествующих о героическом стрелке Шарпе, Владис Танкевич рассказывает об Англии той поры; о людях, которые правили на острове, о людях, которыми правили, и о многом другом. Собственно, второе название книги говорит само за себя: "Ричард Шарп и его эпоха глазами дилетанта"

 
  
Владис.  Танкевич 
О РИЧАРДЕ ШАРПЕ  ЗАМОЛВИТЕ СЛОВО… 
  
(Ричард  Шарп и его время глазами дилетанта) 

  

  
  
Предисловие  научного редактора 
Составители предисловий – наинесчастнейшие существа во вселенной.  Поставьте себя на их место – и Вы со мной согласитесь: близится срок сдачи  статьи, аванс за которую давно прогулян, а книга (казавшаяся ввиду получения  аванса априори мудрейшей из всех книг мира) после прочтения вызывает дрожь  отвращения, и единственное предисловие, просящееся на бумагу, состоит из пяти  букв, но издательству в качестве рецензии вряд ли подойдёт. Рецензенты – люди порядочные,  раз деньги взяты «за похвалить» – надо отрабатывать… Впрочем, авторы  предисловий не только порядочные, но ещё и хитрые люди, а потому придумали  беспроигрышный манёвр, и теперь вертят мнением читателей о книгах, как хотят, в  полном соответствии с бессмертной заповедью штандартенфюрера Штирлица:  «Запоминается последняя фраза». Нравится – сначала ругаем, под конец хвалим; не  нравится – наоборот: сначала льём елей, а под конец добавляем пару капель яда,  - и желание знакомиться с авторским текстом у читателя вянет, как фиалка на  морозе.
Мне, по счастью, прибегать к подобным ухищрениям необходимости нет.  Творение г.Танкевича  мне понравилось. Тем не менее, традиция есть традиция, а потому  начну с того, что не понравилось.
Книга «О Ричарде Шарпе замолвите слово…» не является сугубо научным  произведением, и написана отнюдь не историком, чем и обуславливается чрезмерно  критичное отношение автора к роли Англии в разгроме Наполеона. Хотя местами  скепсис г.Танкевича помогает объективно взглянуть на вещи, но не надо всё же  забывать и о том, что  именно Англия (исключая краткий период Амьенского мира  1802 года) была вдохновителем и организатором всех семи антиреволюционных и  антинаполеоновских коалиций. Особенно резкой оценки автора удостоился герцог  Веллингтон, что, по моему глубокому убеждению, не совсем справедливо. Если  сравнивать Артура Уэлсли с его современниками-полководцами, нельзя не признать,  что к нему очень часто применимо будет слово «единственный». Единственный, кто,  несмотря на хлёсткие и презрительные высказывания о солдатах, берёг их и в ряде  сражений, в том числе и при Ватерлоо, старался так расположить войска (как  правило, на стороне холма, не обращенной к неприятелю), чтобы избежать ненужных  потерь от вражеского артиллерийского огня (яркий и весьма характерный пример  противоположного - потери Преображенского и Семеновского полков при Бородино.  Гвардейцы так и не вступили в бой с врагом, но при этом понесли значительные потери  от огня французской артиллерии, мужественно выстояв под ним несколько часов).  Единственный, кто разбил армию Наполеона в сражении (а не заставил ее  отступить, как это было под Малоярославцем или Лейпцигом). Причём, разбил в  точном соответствии с планом, успех которого базировался на обходном манёвре  союзника-Блюхера.
На этом, в целом, с недостатками можно покончить и перейти к  достоинствам, главным из которых я считаю опять же то, что книга «О Ричарде  Шарпе замолвите слово…» не является сугубо научным произведением, но автор и не  ставил перед собой цели обогатить историческую науку очередным учёным  трактатом. Он хотел всего лишь в доступной форме рассказать о том, что  представляла собой Англия времён Ричарда Шарпа, и, надо сказать, удалось это  г.Танкевичу блестяще. Живой язык изложения выгодно отличает сочинение от трудов  моих коллег, а подбор фактов регулярно заставлял меня, человека искушённого, в  процессе чтения (а затем и перечитывания полюбившихся глав) недоверчиво хмыкать  и обращаться к источникам, с удивлением констатируя всякий раз точность  приведённых сведений. Искренне надеюсь, что Вам доставят столько же  удовольствия главы о жизни королевской семьи, высшего британского общества,  религиозной жизни (один только стишок о Ксерксе чего стоит!), сколько они  доставили мне.
Напоследок хочется от своего имени, а также от имени общественности  (как писали в далекие советские времена), пожелать автору успехов в дальнейшей  плодотворной работе над переводами и подобными обобщающими опусами. Если  коротко, то «автор, пиши еще»! (Ведь у Бернарда Корнуэлла столько прекрасных  произведений…)
Рябуха  Юрий,
к.и.н.,  доцент кафедры культурологи и информационной деятельности
Мариупольского  государственного университета
(Ведущий  рубрику в военно-историческом журнале “ Military Крым”!  Прим. В.Т. )
октябрь 2013  года

                                                                                                                            Моей Иришке 
  
Пара  слов от автора 
Есть  старый советский анекдот. У чукотского писателя берут интервью. Корреспондент  спрашивает: «Какое влияние на ваше творчество оказали произведения Чехова?»  Чукча пожимает плечами: «Какой-такой Чехов? Не читал.» Журналиста заколотило:  «А Пушкин? Пушкина-то вы читали?» «Не читал.» «А Толстой? Горький? Их-то вы  читали?» Чукча не выдерживает: «Чо пристал? Чукча – не читатель, тебе говорят!  Чукча – писатель!»
Переболев,  как и все, классической исторической прозой в детские годы, я в зрелом возрасте  обратился к современной клио-беллетристике, но любовь увяла, не успев  расцвести, ибо в первом романчике, повествующем о событиях Отечественной войны  1812, действовали русские гусары, как на подбор, двухметрового роста (Гусары?!  Двухметрового роста!!!), а во втором и вовсе конная атака викингов напоролась  на пиллумы римских легионеров (С какого перепоя данный ПИСЯТЕЛЬ свёл в бою  римлян с викингами и с чего решил, что викинги, спешивавшиеся для боя, даже  если прибывали на лошадях, могут на полном скаку наколоться на метательные  лёгкие копьеца легионеров, выяснять я побрезговал). Лишь спустя много лет, в  минуту слабости, когда ничего серьёзного читать не хотелось, ваш покорный слуга  уступил давним увещеваниям друга и взялся с его подачи за приключения Шарпа. И  пропал навсегда. Проглотив одним махом то, что выходило в переплёте, я быстро  одолел самодеятельные переводы из Интернета, а затем забуксовал. С переводом  оставшихся книг серии не спешили ни издательства, ни любители.  Подождал-подождал, да и занялся сам.
Так  чукча из читателя стал переводчиком.
Я  привык считать себя человеком, который  «мало-мало понимай» в истории. Как  выяснилось, скорее «мало-мало», нежели «понимай». Натыкался на слово “glacis”, лез в словарь и переводил: «гласис». Очень информативно. Что это за  «гласис», с чем его едят? Зарывался в научно-популярную литературу, выяснял,  что гласисом звалась пологая насыпь перед рвом, ударяясь о которую, вражеские  ядра перескакивали оборонительную стену без вреда для оной. И такие гласисы  подстерегали меня на каждом шагу. Перевёл «Роту Шарпа», следом «Врага», «Дьявола»,  «Полк», «Месть»… А сведения копились, бурлили, требовали выхода, и, заканчивая  работу с «Местью Шарпа», я уже знал, что буду делать дальше. Напишу статью, в  которой коротко изложу то, что раскопал, и, по мере своих скромных литературных  способностей, попытаюсь помочь таким же поклонникам Шарпа, как сам, глубже  понять любимого литературного героя. Хоть я и не дерзал претендовать на  всеохватность, статья неожиданно разбухла до объёма книги, появились длинные  многословные отступления, за которые я сразу прошу прощения у вас,  многоуважаемые читатели (и буду через слово извиняться потом). Увы или слава  Богу, чтобы не превращать сей труд в «Войну и мир», пришлось сохранить лишь то,  что показалось главным, оставив за рамками данной книги остальное.
Насколько  же мне удалось задуманное, судить вам.
Чукча  стал писателем.

КОРОЛЬ  ШАРПА 
и не  только 
  
Король  Шарпа. 
Король-то,  собственно говоря, у Ричарда Шарпа был всего один (исключая роман «Дьявол  стрелка Шарпа»), - Георг III, являвшийся, кроме всего прочего,  ещё и курфюрстом Ганновера, родины барона Мюнхгаузена. Родился будущий монарх в  1738 году, британский престол занял в 1760, умер в 1820 году. Шестьдесят лет на  престоле, шутка ли?
Как-то,  перещёлкивая программы по телевизору, я наткнулся на репортаж о свадьбе  отпрыска британской фамилии. Репортаж был слащавым до приторности, до приступа  сахарного диабета, а ведь каких-то пару столетий назад англичане относились к  своим королям иначе. Впрочем, Англия тогда тоже была другая. Владычица морей,  ни  больше, ни меньше. Так вот, о том, что испытывали британцы к царственной  семейке, даёт ясное представление стишок, сложенный на смерть наследника  престола, которого в народе простецки звали «Бедный Фред», папаши будущего  Георга III:
Здесь лежит Бедный Фред,
Он был жив, теперь нет.
Был бы здесь его отец,
Все б сказали: «Наконец!»
Был бы здесь его брат,
Был бы всяк только рад.
Была б здесь его сестрица,
Был бы повод веселиться.
Будь тут полная их компания,
Загуляла б вся Британия.
Но здесь один Фред,
Был жив, теперь нет.
Вот и весь сюжет.
                   (перевод Ю. Амченкова)
В самой монаршей семье тоже традиционно царили взаимная любовь и  согласие. Узнав о смерти сына,  тогдашний глава государства, Георг II (которого в своё  время его батюшка всерьёз подумывал посадить в крепость), сказал: «Я очень рад!», распорядился, вопреки обычаю, не устраивать  поминок и запретил на заупокойной службе присутствовать высшим вельможам. На  похоронах наследника престола даже гимн не играл, а пришедшие на похороны  собрались за свой счёт в обычной таверне.
Минуло ещё девять лет.  Георг II, не к столу будь  сказано, сидел как-то на толчке, понатужился и получил разрыв сердца. Королём  стал его 22-летний внук, сын покойного «Бедного Фреда».
Воспитанного в духе абсолютизма Георга III ну никак  не могло удовлетворить положение парадной ширмы при парламенте. Молодой король  жаждал реальной власти. Человек он был неглупый, решительный и терпеливый.  Десять лет он шёл к своей цели, умудрился сместить самого Уильяма Питта,  добился заключения мира в Семилетней войне. Наконец, в 1770 году ему удалось  поставить во главе правительства свою марионетку, лорда Нориса. Норис  беспрекословно слушался короля, и Георг III без оглядки на  парламент самовластно распоряжался государственными должностями, портфелями  министров и церковным имуществом. Длилась идиллия недолго. 4 июля 1776 года  американские колонии отделились от Великобритании. Франция их поддержала  официально, остальная Европа неофициально. Поражение, явно обозначившееся уже к  1780 году, пошатнуло правительство Нориса, и в 1784 году его сменил  непотопляемый Питт. Победа североамериканских мятежников и, как следствие,  потеря власти дорого обошлись Георгу III: у Его Величества  стало срывать крышу. Историки выделяют три периода временной невменяемости  короля: шесть месяцев в 1788-1789 гг, три месяца в 1801 и четыре месяца в  1804-м. В этом состоянии Его Величество сажал бифштексы, предполагая вырастить  из них деревья, начинал считать своей женой фрейлину леди Пемброк. Однажды  принял подушку за новорожденного сына Октавия (умершего в четырёхлетнем  возрасте в 1783 году) и по такому случаю посвятил в рыцари нескольких слуг и  пажей. Когда безумие отпускало его, он проявлял себя господином набожным и  чрезвычайно благопристойным. Каждое утро он вставал в шесть часов, разжигал  камин, заваривал чай и два часа проводил за государственными делами в полном  одиночестве. К восьми поднималась его жена Шарлотта, в счастливом браке с коей  Георг нажил двенадцать детей, и всё семейство отправлялось в часовню. Георг III не был мотом. Его развлечения недорого стоили королевству. Он  увлекался садоводством и огородничеством (его англичане прозвали «Фермер Джордж»),  занимался выделкой пуговиц из слоновой кости и любил разглядывать звёзды в  телескоп. Собранная им библиотека в дальнейшем стала основой книжного и  рукописного собрания библиотеки Британского музея. Георг не любил  Сент-Джеймский дворец, купил за двадцать одну тысячу фунтов стерлингов Букингем-хаус,  но сам больше жил в загородном Виндзоре, отстраивал и украшал его.
В 1810 году умерла его любимая дочь Амелия, король ослеп и окончательно  сошёл с ума. В феврале 1811 его старшему сыну принцу Уэльскому было официально  вручено регентство. Георг III же, отданный под надзор  жены, бродил по коридорам столь любимого им Виндзора, прикрыв наготу знаком  Ордена Подвязки, беседовал с давно умершими любовницами и садился за стол для  вынесения смертных приговоров неблагодарным и распутным сыновьям. В начале 1820  года король отказался принимать пищу и 29 января умер от истощения в возрасте  82 лет.
Король Георг  III при первой встрече со  своим врачом Уиллисом спросил его: «Сэр, судя по вашей одежде, вы относитесь к  людям духовного звания? Вы священнослужитель?» «Я был им, - ответствовал тот, -  Но в последнее время я занимаюсь, в основном, медициной» «Очень жаль, –  вздохнул король, - Вы оставили профессию, которую я всегда уважал, и занялись  той, что всегда вызывала у меня презрение» «Ваше Величество, - заметил врач, -  Даже наш Спаситель занимался исцелением болящих» «Да, - признал король, - Но Он  не брал за это 700 фунтов в год» 

  
   
4 июля 1776 года Георг   III сделал в  личном дневнике запись: «Сегодня не произошло ничего важного»  

Принц Шарпа . 
Покровитель, которому Шарп обязан майорским званием, принц Уэльский,  удостоенный подданными пренебрежительной клички «Принни» (что-то вроде  «Принцишки»), ухитрился перещеголять по всеобщей ненависти всех представителей  и без того непопулярной ганноверской династии на английском троне. Всю жизнь  его сопровождали скандалы, любовницы и тяготили чудовищные долги.
«Фермер Джордж» детей воспитывал в строгости. При взрослых им  запрещалось сидеть, они не читали развлекательных книг, питались скромно, рано  ложились спать и рано поднимались. Каждый из принцев должен был работать на  своём участке в саду, убирать урожай овощей и фруктов. Наследнику, кроме того,  вменялась в обязанность выпечка хлебцев на второй завтрак. Странно ли, что  королевские отпрыски, вырвавшись из-под родительской опеки, пускались во все  тяжкие? Принца Уэльского природа одарила щедрее братьев и сестёр (он был  недурён собой, свободно владел несколькими языками), а потому, наверно, он и  начал раньше прочих. Ещё под родительским кровом он обрюхатил горничную матери.  Девушку выгнали с позором, а принц не успокоился, и уже в декабре 1779-го, в  возрасте 17 лет, запал на актрису Мэри Робинсон. Чтоб добиться её любви, он, не  моргнув глазом, выложил 20 тыс. фунтов стерлингов, и столько же истратил на  подарки. Затем последовала громкая связь с графиней Харденбург. Пресса жадно  смаковала подробности. Королю с большим трудом удалось замять скандал.  Отцовские внушения на принца не действовали, наследник по-прежнему алкал  наслаждений.
В 1783 году «Фермер Джордж» махнул на сына рукой, отселил его в  Карлтон-хаус с годовым содержанием в пятьдесят тысяч фунтов. Ха! Пятьдесят  тысяч у принца уходило только на косметику! Помимо забот о своей внешности, он  имел множество дорогостоящих увлечений: породистые лошади, живопись, наряды,  дорогие вина и изысканные деликатесы. И, само собой, женщины. Парламенту то и  дело приходилось решать вопрос об оплате долгов наследника, что не добавляло  принцу любви в глазах обывателей. В 1785 году Принни, казалось, образумился. Не  на шутку увлёкшись молодой вдовой Мэри Фитцгерберт, он тайно обвенчался с ней и  некоторое время был тише воды, ниже травы. Возможно, он и остепенился бы  навсегда, но Мэри исповедовала католичество (а в Англии это делало её человеком  второго сорта) и вдобавок была вдовой. Подобный брак в глазах общества не мог  быть признан законным, и уже к концу 80-х годов принц возвращается к прежнему  разгульному образу жизни. В 1794 году у тридцатидвухлетнего жуира после череды  мимолётных метресс появляется постоянная: леди Джерси, сорока двух лет, имевшая  к тому времени внука. В том же году терпение парламента лопнуло. Принцу Уэльскому  отказали в оплате его долгов, достигших почти миллиона фунтов стерлингов.  Впрочем, всесильный Питт предложил сделку. В обмен на решение проблем с  кредиторами наследник должен сыграть роль примерного принца Уэльского и  обзавестись потомством от благородной девицы из страны колбас и пива. Делать  было нечего, и Принни согласился, даже не поинтересовавшись, кого же ему  готовят в жёны. А стоило бы. Обычно девиц благородного происхождения на выданье  в германских княжествах имелось, как собак нерезаных; при слабо развитой  промышленности они были основным предметом немецкого экспорта. Но в тот момент,  как на грех, свободна оказалась лишь племянница короля Каролина Брауншвейгская.  Ей стукнуло 26, и, по мнению одного современника, она напоминала пудинг.  Краснолицая, с большой головой, сидящей без шеи прямо на коротком приземистом  туловище, принцесса не имела ни малейшего понятия о вкусе, непрерывно несла  грубым голосом околесицу и часто смеялась без видимой для собеседников причины.  Два её брата считались буйнопомешанными и сидели под замком.
Встречать невесту принц прислал вместо себя любовницу леди Джерси, а  при виде суженой попросил стакан бренди. Внешностью жениха Каролина тоже  осталась недовольна, заявив: «…он толстый и совсем не такой красивый, как на  портрете!» Не в бровь, а в глаз, - Георг в то время весил больше центнера,  изяществом фигуры напоминая бочку, а цветом лица – розовое вино. На венчание  принц явился вдребезги пьяным, на вопрос епископа, согласен ли вступить в брак,  расплакался. Принни весь вечер наливался спиртным и первую брачную ночь провёл  в незажжённом камине, куда рухнул, перепутав его по пьяни с кроватью. Во время  медового месяца, по словам Каролины, их дом больше походил на «плохой бордель,  нежели на дворец». Тем не менее, Каролина каким-то образом ухитрилась  забеременеть, и 7 января 1796 года родила девочку. Принц счёл свой долг перед  королевством исполненным, вывез из апартаментов жены лучшую мебель, отобрал  подаренные на свадьбу жемчужные браслеты и отдал их леди Джерси, которая не  стеснялась носить их публично. В 1798 году супруги расстались окончательно, их  конфликт сделался достоянием общественности и широко обсуждался в прессе. В  1800 году принц бросил леди Джерси и вернулся к Мэри Фитцгерберт, но утих всего  на шесть лет, после чего вновь ударился в разгул. Миссис Фитцгерберт терпеливо  сносила его измены и пьянки, последней каплей стала его громкая связь с леди  Хертфорд. В декабре 1809 года Мэри Фитцгерберт порвала с принцем навсегда.
В 1811 году, когда стало ясно, что рассудок навсегда оставил короля  Георга III, принц Уэльский был объявлен регентом. В дела  государства он особо носа не совал. Его официальная супруга Каролина тем  временем вовсю чудила в Европе. Открыто сожительствуя с бывшим официантом  Бергами, она на маскараде в Женеве появилась в костюме Венеры, демонстрируя  обнажённый бюст необъятных размеров, в Афинах голой танцевала с цыганами, в  Бадене на прогулку с герцогом выехала с тыквой на голове. В 1819 году стряпчие  принца Уэльского решили, что он может начать бракоразводный процесс, обвинив её  в супружеской измене. Список прегрешений Каролины потянул на несколько томов. Дело  ускорила смерть Георга III, последовавшая в 1820 году.  Каролина, прослышав об этом, примчалась с континента, и её накрыла волна  неожиданной популярности: подданные ненавидели нового, некоронованного пока  монарха сильнее, чем любого его предшественника. Георг IV велел  палате лордов судить жену за «скандальное, позорное и развратное поведение».  Когда Каролине предъявили обвинение в адюльтере, она остроумно ответила, что  совершила его всего раз в жизни с мужем миссис Фитцгерберт. Процесс длился три  месяца и кончился ничем. На коронацию 19 июля 1821 года Каролину по приказу  Георга не пустили. Толстуха оказалась в странном положении: жена короля, но не  королева. Впрочем, ненадолго, менее чем через три недели Каролина скончалась от  непроходимости кишечника. Её похороны сопровождались антиправительственными  выступлениями.
Последние годы жизни Георга IV (а умер он 26 июня  1830 года) не отмечены ничем скандальным. Его мучила подагра, он продолжал  закладывать за воротник, но на любовные приключения здоровья уже не хватало.
Не буду ручаться за весь английский народ, но проказника Принни часто  поминали после смерти его преемники на троне и записные остряки. И всё  благодаря Букингемскому дворцу. Построен он был в 1705 году герцогом  Бекингемом, а в 1762 году его купил Георг  III, взошедший на престол два года назад и подыскивавший себе резиденцию  вместо Сент-Джеймского дворца, не вызывавшего у нового монарха приятных  ассоциаций. Букингем-Хаус ему тоже не понравился, и дом стоял бесхозным до  двадцатых годов  XIX века, когда сменивший на троне  папашу Принни вознамерился перестроить и расширить особняк, превратив его в  нечто грандиозное, рядом с чем Версаль и Зимний дворец будут казаться  коровниками. Для этой цели был приглашён архитектор Джон Нэш, окончательно  лишившийся к тому времени в равной степени и чувства меры, и вкуса. Он  пристраивал и перестраивал, планировал и перепланировал, вчетверо превысив  расчётную смету. Лафа закончилась с кончиной высокого покровителя в 1830 году.  Премьер-министр Веллингтон, чуждый высоким устремлениям творца, урезал  финансирование. Новый король Вильгельм  IV (третий  сын покойного Георга  III), хоть и имел в народе кликуху «Глупый Вилли», нашёл в себе достаточно  здравомыслия, чтобы уволить Нэша. С другой стороны, денег во дворец было  ввалено слишком много, работу худо-бедно требовалось закончить. Был нанят  другой архитектор, Эдвард Блор. Человек практический, Блор сделать смог  немного, но всё же кое-что подправил. Исчез купол, поэтично именуемый  лондонцами «прыщом»; триумфальная арка, служившая главным въездом, была снесена,  ибо обнаружилось, что, при всей её масштабности, в неё не проходит карета;  демонтировали также любимые Принни пилястры малинового мрамора, как  «вульгарные». Король тем временем ломал голову, что ему делать с доставшимся от  беспутного братца наследством. Парламентарии, у которых в 1834 году сгорела  часть помещений, от предложения занять Букингем-хаус вежливо, но твёрдо  отказались, а потом подняли хай, вызнав, что Его Величество собирается сдать  дворец гвардии. Возмущение депутатов можно понять: гвардейцы, конечно,  защитники отечества, элита, однако казарма, обошедшаяся казне в миллион фунтов  стерлингов, - это перебор. На том идеи у «Глупого Вилли» иссякли, а вскоре  иссяк и он сам. На престол в 1837 году взошла его племянница Виктория (с её  воцарением, кстати, ганноверская династия потеряла права на Ганновер, законы  которого не позволяли женщинам занимать трон). Восемнадцатилетней королеве  дворец пришёлся по вкусу, и она поселилась в нём. Вот тут-то и проявил себя в  полном блеске гений Нэша, перед которым спасовал хвалёный практицизм Блора и  всех последующих поколений перестройщиков. Букингемский дворец, как бы помягче  сказать… не совсем подходил для проживания и работы в нём сотен слуг и  придворных. Кухня по прихоти фантазёра Нэша находилась в подвале. Нормальная  вентиляция с освещением отсутствовали, а плиты и печи производили столько  копоти, что повара и судомойки трудились в условиях, напоминавших машинное  отделение несущегося на всех парах броненосца. Вдобавок Букингем-хаус был  построен над подземным каналом, впадающим в речку Тайберн, и кухня  располагалась над городской клоакой. Мало того, одна из стен примыкала к  выгребной яме. Из-за дурного запаха даже некоторые помещения нижнего этажа  дворца являлись непригодными для проживания, представьте, какой аромат царил на  кухне! Нормальные кладовые не были предусмотрены вообще. Комнат для слуг не  хватало: в крошечных скворечниках на чердаке вместо двух-трёх набивалось по десять  человек. В этих каморках, очевидно, по замыслу Нэша слуги и должны были чистить  сотни пар обуви, принадлежащей королевским гостям, поскольку специального  помещения (как во всех европейских дворцах) отведено не было. При  проектировании водопроводной системы образцом, видимо, послужили знаменитые  садовые лабиринты Хэмптон-Корта. Устроенное якобы «по последнему слову техники»  отопление грело так слабо, что в каждой комнате приходилось ежедневно топить  камины. Камины дымили, обитатели открывали окна, естественно, стены покрывались  неистребимой копотью. В довершение, всем этим беспокойным хозяйством заведовали  сразу четыре ведомства: лорда-гофмейстера, лорда-стюарта, главного конюшего,  служба лесов и общественных работ. Например, за мытьё окон снаружи отвечала  служба лесов и общественных работ, а изнутри – уже люди лорда-гофмейстера.  Подчинённые лорда-стюарта доставляли топливо для очагов, но разжигали опять же  представители лорда-гофмейстера. У семи нянек, как известно, дитя без глазу, в  Букингемском дворце, соответственно, творился такой бардак, что не раз и не два  там обнаруживались абсолютно посторонние люди, месяцами, а то и годами жившие  на королевский кошт, подсматривавшие за королевой и её фрейлинами,  подслушивавшие её переговоры с политиками, даже посиживавшие на её троне. Знал  Принни, ой, знал, кому поручать строительство! Полтора столетия и ему, и Нэшу  здорово икалось в гробах. Бессильны оказались многочисленные модернизации и  перепланировки дворца. Последний вопиющий случай произошёл в 1982 году.  Любопытный прохожий Майкл Фейган, беспрепятственно миновав охрану, забрёл на  территорию королевской резиденции, нашёл спальню Елизаветы  II и завёл с обалдевшей королевой светскую беседу. 

  
«…Был добр с горничной, явил великодушие к  конюху, тонко разбирался в поклонах. Больше о нем рассказать нечего…» - вот и  все тёплые слова, что смог написать о «Принни» спустя тридцать лет после его  смерти Уильям Теккерей в очерке «Четыре Георга» К тридцати пяти годам талия  Принца Уэльского превышала сто тридцать сантиметров; чтобы забраться в седло,  ему требовалась специально изготовленная лестница.  

Главнокомандующий Шарпа. 
Герцог Йорка и Олбани (с которым Шарп сталкивается в романе  «Полк Шарпа»), Фридрих-Август (или, если угодно, Фредерик-Огастес)  Брауншвейг-Люнебургский, второй сын короля Георга III, был любимчиком батюшки, что очень раздражало старшего сына, принца  Уэльского. Идиоты у них роду попадались, но Фридрих-Август к их числу не  относился. Он много лет возглавлял «домашний кабинет» Георга III — узкий  семейный совет, — а также придворную партию, известную под названием  «друзья короля», имел степень доктора права.
Родился герцог 16 августа 1763 года и шести месяцев отроду  был назначен епископом города Оснабрюк, относившегося к Ганноверскому  курфюршеству. За это Фридрих-Август удостоился в XX веке  занесения в Книгу рекордов Гиннеса, как самый юный епископ в истории  христианской церкви. В 1780 году получил чин полковника английской армии и  отправился на континент постигать премудрости военного искусства во Франции,  Австрии и, естественно, в Берлине, у Фридриха Великого. В январе 1791 года  женился на дочери Фридриха-Вильгельма, сменившего на троне Пруссии «Старого  Фрица» (Фридриху  II наследовал Фридрих-Вильгельм II; ну, как тут не вспомнить Аверченко: «…У…Фридриха-Вильгельма был сын  Фридрих. Последнему наследовал Фридрих-Вильгельм, которому, в свою очередь  наследовал Фридрих; Фридриху же наследовал Фридрих-Вильгельм… Этот список  желающие могут продолжить. Даже…беспристрастная история запуталась во  Фридрихах; до сих пор неизвестно, при каком именно Фридрихе случилась  Семилетняя война. Доподлинно известно только, что он не был Вильгельмом» А если  ещё вспомнить, что на дочери Фридриха-Вильгельма женился Фридрих-Август, а дочь  к тому же звали Фредерика…О-о, эти немцы!). Старший брат, гуляка принц  Уэльский, не был ещё женат, и чета Йорков усиленно взялась за производство на  свет ребёнка, надеясь, что он и унаследует английский трон. К сожалению,  супруга оказалась бесплодна, и герцог к 1794 году охладел к ней, найдя утешение  в объятьях некой мадам Кларк. В 1793 году царственный батюшка пристроил сынишку  командовать англо-ганноверской армией, которая в союзе с австрийским воинством  герцога Кобургского должна была дать укорот французам в Нидерландах (там-то и  начал свою военную карьеру Ричард Шарп). Действовали союзники несогласованно, и  в 1794 году герцог Йоркский был вынужден отвести свои войска в Саксонию, откуда  их остатки эвакуировались в Англию.
Кампания  вышла неудачная, а королевскую семейку в Англии не праздновали. Естественно,  общественное мнение сделало козлом отпущения Фридриха-Августа. Даже песенка появилась  весьма обидного содержания. Тем не менее, 3 апреля 1795 года герцог Йоркский  становится Главнокомандующим британскими сухопутными силами.
Герцог,  конечно, полководцем был не ахти каким, что доказала кампания 1799 года, когда  всё в той же Голландии сорокапятитысячное войско под его началом потерпело  жестокое поражение от двадцати  тысяч французов, но его таланты, как  выяснилось, лежали в иных областях. Герцог Йоркский был одарённым  администратором.
Корень  всех бед крылся в плачевном состоянии английской армии. Наблюдатели союзников  отмечают безобразное поведение офицеров, их пьянство и небрежение  обязанностями. Устаревшие уставы, кавардак в снабжении, практически полное  отсутствие медицинской помощи, старомодная униформа крайне низкого качества,  удивительно ли, что дисциплина и нижних чинов оставляла желать лучшего?
Войска  нуждались в переменах, и с 1795 года по 1803 герцог Йоркский при поддержке  премьер-министра Пита провёл в армии реформу, которую сэр Джон Фортескью  называл самой значимой реформой в истории английских вооружённых сил.
Задача  перед герцогом Йоркским стояла сложнейшая, но и он сдаваться не привык.
Были пересмотрены  уставы и руководства. Поведение офицеров и унтер-офицеров стало строго  регламентироваться. Медицинская служба подверглась изменениям (не пошедшим,  впрочем, ей на пользу), а замшелый Корпус Интендантов и Возчиков был  преобразован в соответствии с требованиями девятнадцатого, а не восемнадцатого  века. Отдельного внимания герцога удостоилась униформа. Он основал также военносиротское  заведение в Челси и военное училище в Сандхерсте. Именно Фридрих-Август в 1803 году создал специальное управление военных знаний, которое  должно было, наряду с изучением опыта прошлых войн и составлением карт,  заниматься также изучением иностранных армий, в том числе и на основе  информации, получаемой от специальных агентов за рубежом. Управление постепенно  превратилось в разведывательный департамент военного ведомства.
Надо заметить, что мечта о военных лаврах никогда не оставляла герцога  Йоркского. После первых успехов Веллингтона в 1808 году Фридрих-Август начал  домогаться поста командующего контингентом в Португалии и Испании. Может, ему,  в конце концов, что-то и обломилось бы, хотя его «успехи» в Голландии были ещё  свежи в памяти, но тут, весьма некстати, разоткровенничалась его бывшая любовница.  С мадам Кларк, сменившей в его постели законную супругу, герцог полюбовно  расстался в середине 1808 года. Спустя семь месяцев денежное содержание,  обещанное брошенной метрессе, иссякло, а, когда госпожа Кларк обратилась к  герцогу за объяснениями, тот пригрозил ей позорным столбом и тюрьмой. С кем-то  другим номер, может, и прошёл бы, но мадам Кларк была тётенька хваткая. Она  выложила всё, что ей было известно о грязных делишках герцога, члену Палаты  Общин полковнику Уордлу. 27 января 1809 года полковник на заседании парламента  выступил с  предложением «назначить комиссию для расследования деятельности  главнокомандующего относительно производства в чины и перемещений в армии».  Поднялась шумиха, да какая! Мелкое озорство герцога, вроде махинаций на скачках  или неуплаты карточных долгов, обычно затмевалось скандальными выходками его  старшего брата, но теперь принц Уэльский был прочно забыт. У всех на устах был  Фридрих-Август. Выяснилось, что с его благословения госпожа Кларк открыто  торговала офицерскими патентами по сниженным ценам. Так, майорский чин вместо  положенных 2600 ф.ст. она продавала за 900, капитанский – за 700 вместо 1500. В  Сити существовала целая контора по продаже званий по «демпинговым» ценам, причём  её служащие не считали нужным скрывать, что являются поверенными могущественной  фаворитки. Были преданы огласке случаи, когда Главнокомандующий переводил  офицеров на половинный оклад, принуждая совершить сделку с его любовницей;  когда мальчики, не окончившие школу, получали звания лейтенантов; полковыми  лекарями становились господа, далёкие от медицины, впрочем, их предполагаемым  пациентам это ничем не грозило, ибо новоиспечённых докторов на месте службы ни  разу не видели. Сладкая парочка не ограничивалась военными должностями, за  умеренную плату желающие могли раздобыть себе сан епископа или настоятеля. 20  марта 1809 года герцог был вынужден подать в отставку с поста  Главнокомандующего в обмен на прекращение расследования его шалостей в военном  ведомстве.
В забвении он  пребывал недолго. Несмотря на непростые отношения между братьями, первое, что  сделал принц Уэльский, став регентом в 1811 году, - восстановил братца Фредди в  должности Главнокомандующего, которую он и занимал до самой смерти 5 января  1827 года. Спустя несколько лет после кончины герцога его память была  увековечена сооружением колонны на площади Ватерлоо. Средства для постройки  памятника собрали, «добровольно-принудительно» лишив английских военных  однодневного жалования. В 1839 году на вершине колонны появилась статуя, и  остряки шутили, что на такой высоте (38 метров) герцог впервые в жизни недосягаем для кредиторов (а после смерти он оставил около двух миллионов ф.ст. долгов.  Для сравнения: бюджет военного ведомства в те годы составлял 23 миллиона ф.ст.).

 
  
Из-за этого  одышливого господина родившемуся в Австрии Арнольду Шварценеггеру пока не  светит стать президентом США. Георг   III   не мог смириться с  потерей заокеанских колоний, а потому замыслил выдвинуть герцога Йоркского,  своего второго сына, кандидатом в президенты новорожденного государства. Если  вспомнить, что против отсоединения от метрополии была примерно половина  населения США, то можно представить, насколько американский сенат струхнул. В  кратчайшие сроки в Конституцию внесли положение, согласно которому президентом  США может быть только человек, родившийся в США. Так герцог Йоркский и не попал  в Капитолий. Наверно, поэтому англичане, захватившие в 1812 году Вашингтон,  сожгли Белый дом.  
  
Веллингтон Шарпа. 
Империи немыслимы без провинциалов. Трудно представить себе историю  Франции без корсиканца Наполеона, историю России без грузина Багратиона и  малоросса Паскевича, историю Великобритании без ирландца Веллингтона. Впрочем,  Веллингтоном он стал не с рождения. Предки его носили «собачью» фамилию Колли,  которую дед, получив от дальнего родича громадное состояние, сменил в честь того  на Уэсли ("Wesley"). Ветвь Уэсли была богаче и вела своё родоначало  от прибывшего в Ирландию с Генрихом II королевского знаменосца (Кстати, по  линии Уэсли Веллингтон состоял в дальнем родстве с основателем методизма  преподобным Джоном Уэсли, о котором пойдёт речь в главе «Вера Шарпа»). В 1798  году будущий герцог сменил вариант «Уэсли» на благороднее звучащее «Уэлсли»  ("Wellesley").
Родился Артур Уэсли в Дублине 1 мая 1769 года. В 1781 году умер отец, и  его титул графа Морнингтона унаследовал старший брат Артура Ричард (Артур был  третьим сыном). После смерти отца Артура отослали учиться в Итон. Друзей он там  не нашёл, и впоследствии отзывался о трёх годах, проведённых там, с искренним  отвращением. В 1784 мать забрала его оттуда, и вскоре семейство переехало в  Брюссель. В1786 году Артур поступил во французскую Королевскую академию  верховой езды в Анже (где учился со многими из тех, с кем в будущем ему суждено  скрестить оружие), там ему нравилось, учился он с удовольствием, в совершенстве  овладел французским и стал великолепным наездником. В 1787 году брат, бывший на  короткой ноге с тогдашним лордом-лейтенантом Ирландии, пристроил Артура на  военную службу. Начав со скромного прапорщика, благодаря связям и деньгам  будущий фельдмаршал быстро продвигался по служебной лестнице. В 1793 году Уэсли  купил подполковничий чин в 33-м полку (в том самом году, когда в него вступил  Ричард Шарп) и отважился посвататься к предмету своей давней любви Китти  Пэкинхэм. Брат возлюбленной граф Томас Лонгфорд соискателю отказал, ибо полагал  его погрязшим в долгах вертопрахом с незавидным будущим. В картишки Веллингтон,  действительно, поигрывал, но как он сам потом признавался: «Все знали, что я  часто нуждаюсь в деньгах, но я никогда не погружался в долги безнадёжно».
В 1793 году герой нашей предыдущей главы, герцог Йоркский, высадился во  Фландрии, и 33-й полк был направлен ему в числе подкреплений. В ходе кампании  Уэсли выбился в командиры бригады и сумел вынести из неудачной, в целом,  кампании несколько ценных уроков для себя относительно непрерывного огня против  колонн противника, роли своевременного снабжения и, самое главное, относительно  того, «…чего не надо делать» После возвращения из Нидерландов Уэсли получил  полковника и отправился вместе с 33-м в Индию, куда, по случайному, разумеется,  стечению обстоятельств был назначен новым генерал-губернатором его брат Ричард.  Война с маратхами описана у Бернарда Корнуолла достаточно подробно, останавливаться  на ней смысла нет. Стоит добавить лишь, что, если Индия и превратилась в  бриллиант британской короны, то огранил его во многом именно генерал-майор (с  1802 года) Уэсли. Забегая вперёд, замечу: видимо, привычка гранить бриллианты  дала о себе знать в 1851 году, когда премьер-министр Веллингтон поддержал  инициативу супруга королевы Виктории принца Альберта огранить знаменитый алмаз  «Кохинор», в результате чего вес уникального камня уменьшился со 191 до 109  карат.
В Англии Уэсли жалуют в рыцари, и на несколько лет он с головой  погружается в политическую деятельность, с неохотой оторвавшись от неё ради  похода на Копенгаген в 1807 году. Затем он в 1808 году принимает командование  над португальской группировкой британских войск, разбивает Жюно при Вимейро.  Ход дальнейших событий на полуострове фанатам Шарпа известен, и наглядно  иллюстрируется старым анекдотом про лесника Филлипыча. («Дневник партизана: 9  утра. Мы выбили немцев с опушки леса. 10 утра. Немцы выбили нас с опушки леса.  11 утра. Мы снова выбили немцев с опушки леса. 12 дня. Немцы опять выбили нас с  опушки леса… 6 вечера. Пришёл лесник Филиппыч и разогнал всех нах…») За победу  под Талаверой Уэсли получил титул виконта Веллингтона, а позже и герцога.  Несколько годков Веллингтон танцевал с французами «ленинскую кадриль» (Шаг  вперёд и два назад), пока разгром в России Великой армии в 1812 году не  заставил Наполеона вывести с Пиренейского полуострова лучшие части. Вот  тогда-то и настал звёздный час Веллингтона: оглушительный триумф под Витторией,  переход через Пиренеи, захват юго-западной Франции и взятие Тулузы спустя  неделю после отречения Наполеона. Был назначен послом Англии при дворе  вернувшихся на престол Бурбонов. Командовал вместе с Блюхером союзными войсками  в битве при Ватерлоо, подведшей итог «Ста дням» Наполеона. На Венском конгрессе  Веллингтон представлял Англию. С 1815 по 1818 командовал оккупационными  войсками во Франции.
На родине герцог вновь предаётся столь милой его сердцу политике. В  1826 году возглавил посольство в Россию. В 1828 году назначен  премьер-министром. Поднимая в пабах кружки с пенным элем, англичане и поныне  благословляют имя Веллингтона, ибо его закон 1830 года отменил налоги на пиво и  позволил гражданам свободно, без лицензии, открывать пивные. Впоследствии он  уходил с поста премьер-министра, возвращался на него, был министром без  портфеля, министром иностранных дел в кабинете Пиля, но умер всё же  премьер-министром 14 сентября 1852 года. В его честь названа гора в Тасмании,  столица Новой Зеландии, учебные заведения. Чтят память знаменитого земляка и  ирландцы: монумент герцогу высится у восточного входа в дублинский Феникс-парк.

Мать шестнадцатилетнего Артура Уэллсли огорчённо писала подруге: «Что  мне делать с моим бестолковкой Артуром, ума не приложу…» В семье он был самым  младшеньким, страдал эпилепсией, кто ж мог знать, что его ждут в будущем  маршальские жезлы нескольких империй и герцогский титул?  
   
На Пиренейском полуострове у французов перед Веллингтоном всегда было  значительное преимущество в живой силе, но при этом англичане находились в  несравненно более выгодном положении, нежели оккупанты: британцам помогали  местные. Содействие населения, всегда готового подложить свинью захватчикам,  позволило Веллингтону наладить эффективную разведку. Главой её являлся майор  Кэлхаун Грант. Можно ли шотландца Гранта считать прототипом ирландца Хогана,  судить не берусь. Как и благодетель Шарпа из романа «Тигр Шарпа» полковник  Маккандлесс, начинал Грант разведывательную деятельность ещё в Индии, а, когда  его 11-й пехотный полк перевели в Испанию, привлёк внимание Веллингтона смелой  операцией: ему удалось доставить через французские боевые порядки порядочную  партию зерна и крупного рогатого скота. Грант учёл, что страх перед  гверильясами заставляет французов по ночам сбиваться в большие отряды, оставляя  многие дороги без охраны. С октября 1810 года майор Грант, формально числясь в  родном полку, был прикомандирован к штабу Веллингтона с правом прямого доклада  командующему. 
Десятки раз майор лично пересекал неприятельские линии, действуя во  вражеском тылу. 15 апреля 1812 года ему не повезло, он попал в плен. К счастью,  на момент ареста, Грант был в мундире, следовательно, по законам того времени,  не мог быть повешен в качестве шпиона. Его отправили под конвоем во Францию. В  Байонне ему удалось бежать. Выдавая себя за американца (а США, как вы помните,  находились тогда в состоянии войны с Англией), он добрался до Парижа и при  помощи роялистского подполья перебрался на родину, оттуда – к Веллингтону.  
Грант с искренним уважением относился к испанцам, в совершенстве владел  языком Сервантеса и Лопе де Вега, знал стихи и песни. Неудивительно, что среди  населения оккупированного Наполеоном полуострова у майора имелось немало  преданных друзей. Они не только охраняли его, помогали в сборе нужных сведений,  но и способствовали завязыванию новых контактов. Даже с духовенством, несмотря  на разницу вероисповедания, Кэлхаун нашёл общий язык, а духовенство в Испании  играло роль, которую спустя сто с лишним лет будет играть в СССР партия. Кроме  того, из священников получались отличные лазутчики. Какой француз, будь он хоть  трижды якобинец, откажется пропустить попа, что едет к умирающему? Созданная  Кэлхауном плотная агентурная сеть исправно действовала на протяжении всей войны  на Пиренейском полуострове, снабжая Веллингтона подробными сведениями о каждом  шаге его врагов. 
Ни о чём подобном французы и мечтать не могли. У них, впрочем, имелся  иной источник достоверных сведений. О передвижениях британцев за Пиренеями  наполеоновские маршалы следили по… английским газетам. Веллингтон с горечью  писал: «…содержание всех [наших] газет – это разведывательные данные для  неприятеля, на основании которых, как мне известно, он строит планы своих  операций…» В газетах открыто публиковались его донесения в Лондон, содержащие  важные для врага сведения. Наполеон журналистам такой воли не давал. Закрыв  практически все издания революционной поры, он порой использовал оставшиеся для  дезинформации противника. Опыт императора остался не востребован ещё добрую  сотню лет. Во время войны между Севером и Югом в США газеты печатали планы  наступления с картами, списки полков и т.д. В 1870 году французские журналисты  радовали немцев точными сведениями о местонахождении армий гордых галлов, а  Мольтке получил информацию о расположении французских войск из английских  газет.  

  

  
  
АРМИЯ  ШАРПА 
  
Организация. 
Армия,  в которую вступил юный Ричард Шарп в 1793 году, и по внешнему виду, и по  боевому духу мало походила на бравое воинство, разгромившее спустя два десятка  лет наполеоновские полчища на Пиренейском полуострове. Тем не менее,  организационная структура оставалась неизменной на протяжении всей войны.
Линейная  пехота состояла из некоторого количества номерных полков (в середине 90-х годов  XVIII века их насчитывалось 135, в 1804 – 104). В 1792  году номерным полкам были присвоены названия графств, где они формировались,  хотя в официальных бумагах, особенно парламентских, их до 1803 года именовали  по фамилиям командиров. Рекруты отнюдь не всегда набирались в тех графствах, по  которым полки получали наименования. Вербовщики забирались порой далече,  вследствие чего в каждом полку служило немало ирландцев и шотландцев (Например,  в 1809 году 34% нижних чинов 57-го Западно-Миддлсекского полка составляли  уроженцы Зелёного острова, а в 29-м Ворчестерширском, по данным 1811 года, и  вовсе 37)
К  началу войны на полуострове из 103 полков 61 состоял из двух батальонов, 37 –  из одного. В 60-м полку было целых семь, в 1-м четыре, в 14-м, 27-м и 95-м по  три. Со временем семь полков, имевших по одному батальону, обзавелись вторым, а  56-й третьим. Из полков пешей гвардии 1-й состоял из трёх батальонов, 2-й  Колдстримский и 3-й Шотландский из двух каждый.
Полком  командовал офицер в звании полковника, батальоном – подполковника. Делился  батальон (пехотный, не гвардейский, те были побольше) на штаб, восемь  «батальонных» или «центральных» рот и две «фланговых» роты, к коим относились  правая «гренадёрская» (в неё зачисляли самых высоких рекрутов) и левая «лёгкая»  (самые низкорослые и ловкие). Гренадёрские роты являлась пережитком тех времён,  когда на вооружении пехоты стояли ручные гранаты, лёгкие, наоборот, появились  недавно в результате войн с мятежниками в Америке. К штабу относились:  подполковник, два майора, адъютант, хирург с двумя ассистентами, квартирмейстер,  старшина, сержант-оружейник, старший барабанщик, сапёры: капрал и восемь  рядовых (в задачи сапёров, кроме рубки деревьев, постройки и разрушения  заграждений, входил забой скота). Роты состояли из командира (капитана), двух  лейтенантов или прапорщиков, двух сержантов, трёх капралов, барабанщика (плюс в  некоторых ротах флейтиста) и от 85 до 100 рядовых. В боевых условиях  численность личного состава роты могла колебаться от 40 до 70 человек. Взять  Ватерлоо: ряды гренадёрской роты 2-го батальона 73-го полка после схватки под  Катр-Бра поредели до 56 нижних чинов про двух офицерах (Любопытно, в этом  номинально шотландском полку в сентябре 1813 года шотландцев было всего десять  процентов. Остальные – двадцать процентов ирландцев и семьдесят процентов  англичан).
Теоретически  участвующий в боевых действиях 1-й батальон полка должен был насчитывать около  тысячи рядовых и капралов (с сержантами, оркестром и офицерами – 1100), отсылая  больных и раненых во 2-й батальон, получая взамен оттуда пополнения. Таким  образом, если 2-й батальон вводился в строй, ему приходилось искать замену не  только собственным инвалидам, но и тем, которые прибыли из первого.  Соответственно, второй батальон был всегда слабее первого.
Исходя  из вышеизложенного, ясно, что численность полков сильно колебалась. К примеру,  в 1809 году четырёхбатальонный 1-й полк имел 4926 человек в составе, а  однобатальонный 16-й – всего 406.
Увы,  «Теория, мой друг, суха…», до 1100 человек численность батальонов во время  войны никогда не дотягивала. В 1811 году, к концу кампании, из 46 батальонов  Веллингтона 9 насчитывали более 700 человек личного состава, 16 – от 500 до  700, 10 – от 400 до 500 и 11 – менее 400. В среднем выходит 550 человек, от  1005 в 1-м батальоне 43-го полка до 263 во 2-м батальоне 38-го. Бывало, что в полку  оставалось слишком мало солдат, тогда его объединяли с такими же  обескровленными подразделениями в так называемые «сводные батальоны» (под  Талаверой, например) или расформировывали.
Шотландские  полки отличались от прочих. Они набирались по системе, действующей ещё со  времён средневековья, и костяк таких подразделений чаще всего составляли  представители одного клана.
Потери армия несла не только от огня противника. Во время печально  известной Вальхернской экспедиции (В июле 1809 года британцы захватили остров  Валхерн в устье Шельды, надеясь использовать его как базу против находящихся в  руках французов Бельгии и Голландии, но продержались там только до декабря)  68-й полк потерял от лихорадки 103 человека умершими и 599 больными. В строю  осталось всего 76 бойцов. Не понеся боевых потерь, полк был эвакуирован и после  пополнения (на сорок процентов ирландцами) неплохо показал себя на Пиренейском  полуострове в 1813-14 гг. 

Солдаты. 
В  отличие от Франции, в Англии всеобщая воинская повинность отсутствовала, о чём  не раз вслух жалел Веллингтон. Рекруты набирались «по контракту», и большей  частью представляли собой то, что лучше всего характеризуется новомодным ныне  словом «быдло». Как вспоминал один из ветеранов армии Уэлсли «… если человек  записывался в солдаты, значит, что-то с ним было неладно» Сам Веллингтон писал:  «Патриоты, вступающие в армию из высоких побуждений – редкость. Наши  соотечественники или бегут в солдаты от правосудия, или надевают мундир ради  положенной солдату выпивки…» Играла свою роль и царящая в Англии нищета.  Завербовавшийся в армию получал баснословные для простолюдина деньги: 7 фунтов 12 шиллингов 6 пенсов в 1803 году, а в 1812 году – 23 фунта 17 шиллингов 6 пенсов за пожизненный контракт и пятью гинеями (т.е. 105 шиллингами) меньше за семилетний.  Изрядная доля новобранцев выбирала именно пожизненный контракт. Так, из 3143  человек, записавшихся в 1814 году, лишь 772 отдали предпочтение договору на  семилетний срок службы, причём, среди 566 ирландцев такой оригинал нашёлся  всего один. Рекрутов, естественно, никто не предупреждал, что из обещанного им  куша армия вычтет стоимость обмундирования и снаряжения, а также расходы на  вербовку. Новобранцу, давшему согласие служить, выдавался небольшой задаток.  Хитрованов, пытавшихся сбежать с авансом в кармане до подписания необходимых  документов, ждала виселица. В 1787 году поймали и повесили 49 подобного рода  ловкачей.
А  пополнения армии ох, как требовались. В 1811 году, к примеру, погибших и  списанных по здоровью насчитывалось 22953 человека, из них менее  трёх тысяч  можно отнести к боевым потерям.
В  таких условиях, конечно, не до морального облика будущих защитников отечества,  тем более что вербовщики неплохо зарабатывали на каждом новобранце: офицер,  возглавлявший команду – 16 шиллингов; команда – 15 шиллингов 6 пенсов, а  «посодействовавший вербовке» (чаще всего, трактирщик) – 2 фунта стерлингов 12 шиллингов 6 пенсов. Один из вербовщиков так описывал широко применяемый трюк:  «…Напаиваешь вусмерть, бросаешь ему в карман королевский шиллинг и наутро,  когда продерёт глаза, божишься, что он накануне дал согласие»
По  иронии судьбы и без того бедственное положение с рекрутами армии осложнило  создание сил самообороны, призванное, по идее, помочь регулярному войску в  случае высадки Наполеона. Ополченцы, не в пример военным, призывались по жребию  из числа способных носить оружие мужчин в возрасте от 18 до 40 лет. Призванный  мог нанять себе замену. Жалованье ополченца составляло 25 фунтов стерлингов. Кроме того, если судьба семьи солдата регулярной армии никого не волновала, то  заботу об иждивенцах бойца ополчения брал на себя приход. В итоге армия  осталась без пополнений. Чтобы хоть как-то выправить ситуацию, с 1805 года  ополченцам стали выплачивать десять гиней (десять с половиной фунтов  стерлингов) за переход в войска (позже: 14 фунтов стерлингов – пожизненная служба, 11 – семилетний контракт). Сработало. За первые четыре  года войны на Пиренейском полуострове ряды армии пополнились 55000 ополченцев.
Физически  рекруты были развиты плохо и находились на разных стадиях истощения, особенно  горожане. По данным 1808 года рост среднего новобранца не превышал 167,5 см. В 92-м хайлендеров Гордона полку перед Ватерлоо всего одиннадцать солдат были выше 180 см (их них самый высокий 186 см), прочие рядовые были ниже 175см, а примерно шестая часть – ниже 160 см. Около 65% личного состава возрастом были младше тридцати лет, 26% - двадцати.  Сорокапятилетних и старше насчитывалось всего десять человек. Один-единственный  хайлендер оттрубил 25 лет, 60% бойцов отслужили на тот момент менее 10 лет.
Обязательные  требования к росту рекрутов обходились с помощью нехитрой уловки:  тридцатилетнего недоростка записывали цветущим вьюношей. В 1797 году из таких  «отроков» почти поголовно состояли шесть полков, 9-й, 16-й, 34-й, 22-й, 55-й и  65-й. Спустя три года к ним добавились 4-й, 32-й, 45-й и 52-й.
Прости, дорогой читатель, за некоторое отступление от темы, но, раз уж  речь зашла о росте, повторю вслед за Львом Толстым: «Не могу молчать!»  Существует два великих мифа наполеоновской эпохи. Мифа общеизвестных, а оттого  не вызывающих ни у кого ни тени сомнения. Всем известно, что Кутузов был  одноглазым, а Наполеон – коротышкой. Между тем, стоит обратиться к научной и  научно-популярной литературе (из числа коей я лично рекомендую труды С.Ю.Нечаева:  «Десять загадок наполеоновского сфинкса», «Учёный корпус Наполеона» и др.), как  мифы развеиваются в дым.  
КУТУЗОВ НЕ БЫЛ ОДНОГЛАЗЫМ! Он перенёс два тяжелейших сквозных ранения в  голову, но сохранил зрение и никогда не носил чёрной повязки (по крайней мере,  повязка не фигурирует ни на прижизненных портретах, ни в воспоминаниях  современников). 
НАПОЛЕОН НЕ БЫЛ КОРОТЫШКОЙ! После его кончины на острове Святой Елены  личный врач императора Франческо Антомарки измерил рост покойного в присутствии  18 свидетелей: 169 см. С учётом того, что позвонки с возрастом несколько  спрессовываются, а Бонапарту на момент смерти исполнился 51 год, можно смело  утверждать, что в пору расцвета сил Наполеон был никак не ниже 170 см. Это и для нашего времени далеко не карлик, а уж в конце восемнадцатого – начале  девятнадцатого… В 1804 году минимальный рост для призыва во французскую армию  снизился со 160 до 154,4 см. В линейной пехоте в 1805-1811 гг рост до 160 см имели 18% солдат, от 160 до 170 см – 63%, а рост свыше 180 см лишь 1%. В гренадёрские роты (куда, как мы помним, отбирались самые рослые рекруты) можно было попасть только в  том случае, если ваш рост был не менее 173 см. Особняком стояли кирасиры. У них средний рост составлял 176 см. То есть Наполеон был выше двух третей своих  солдат. А по отношению к основной массе населения Франции он был просто высоким  человеком. 
   
Офицерство. 
Распространённое  мнение о том, что офицерами были сплошь отпрыски знатных родов, ошибочно.  Офицеры, в основном, принадлежали к среднему классу и захудалому дворянству. В  1809 году в армии служили 140 пэров и их сыновей, из них 43 в пешей гвардии  (всего в английских вооружённых силах насчитывалось 10590 офицеров, по данным,  относящимся, правда, к 1814 году).
Около  пяти процентов офицеров выслужились из нижних чинов, как, например Патрик  Мастерсон из 87-го полка, произведённый в офицеры за отбитого у французов под  Бароссой Орла. Вопреки расхожему представлению об английской армии начала XIX  века небогатому выходцу из низов отнюдь не были перекрыты пути наверх.  Вспомнить хотя бы Ватерлоо: конногвардеец сэр Джон Илли – сын трактирщика,  подполковник Джеймс Гамильтон – сын старшины 21 фузилёрного полка.
Во  время боевых действий смертность среди офицеров была высока, обеспечивая  быстрое продвижение по служебной лестнице выживших. Патенты, соответственно,  покупались реже. В течение войны на полуострове лишь пятая часть званий  покупалась. Стоили чины недёшево: прапорщик – 400 фунтов стерлингов, лейтенант – 550, капитан – 1500, майор – 2600. Это в линейной пехоте. В пешей  гвардии цены были в полтора раза выше. Но гвардия есть гвардия. Служить в ней  могли себе позволить лишь состоятельные люди, так велики были расходы. С другой  стороны гвардейские звания считались выше армейских. К примеру, капитан гвардии  соответствовал армейскому подполковнику.
Хотя  по правилам запрещалось продавать патенты лицам, не достигшим шестнадцати лет,  на практике запретом пренебрегали. Уильям Деленси, при Ватерлоо – главный  квартирмейстер,  стал прапорщиком в 1792 году, будучи 11 лет отроду.
Сэр  Джон Мур ещё в 1804 году докладывал, что младшие офицеры, не в силах прожить на  своё жалованье, вынуждены тратить личные средства, от 50 до 100 фунтов стерлингов в год. Те, что победнее, довольствовались перешитыми мундирами «сэконд хэнд» и  купленной с рук экипировкой. А как иначе? Прапорщику в день выплачивалось 5  шиллингов 3 пенса, лейтенанту – 6 шиллингов 6 пенсов, капитану – 10 шиллингов 6  пенсов. При этом одна только сабля уставного образца стоила шестнадцатидневного  жалованья прапорщика без положенных вычетов (на Пиренейском же  полуострове  цены были выше, чем в Англии: за лошадь просили 30 ф. ст., за осла 15-20). А с  вычетами, как свидетельствует Джон Паттерсон из 50-го полка, несчастному  прапорщику на жизнь оставалось 4 шиллинга 6 пенсов. Конечно, вышесказанное не  относится к богатеям. Капитан 43-го полка Хобкерк только на форму тратил в год  1000 (!) фунтов стерлингов. Когда он попал в плен, захватившие его французы  искренне полагали, что пленили фельдмаршала, так раззолочен был мундир капитана.
Для сравнения: служивший под началом Веллингтона, после того, как тот  стал командующим объединённым англо-испано-португальским войском, испанский  генерал Пабло Морилло закончил войну генерал-лейтенантом, а начинал карьеру  рядовым. Ещё под Трафальгаром, где Испания сражалась на стороне Франции,  Морилло был сержантом морской пехоты. В армии Наполеона   из 1172 генералов 25% были до французской революции офицерами, а  57% - солдатами. Что же касается России, навскидку можно вспомнить Антона  Ивановича Деникина, чей батюшка выслужился из крепостных рекрутов в майоры  (Майорство  давало право на потомственное дворянство. Служи Ричард Шарп в русской армии,  уже в 1812 году мог бы обзавестись вожделенной для Джейн приставкой «сэр». Кстати,  чин майора был упразднён в 1884 году. Если вы в литературном произведении о  событиях русско-японской или Первой Мировой встретили русского героя в звании  майора, смело выбрасывайте книжонку. Это макулатура. ), и, конечно, «белого  генерала» Скобелева. Дед Скобелева, Иван Никитич, прошёл путь от рядового до  генерала, воевал при Бородино, был адъютантом Кутузова. Призвали его из  деревеньки Кобели, и в армии числился он Кобелевым, но при производстве в  первый офицерский чин начальство сочло фамилию неблагозвучной. Добавили «С». 

Казармы  и браки. 
К  концу XVIII века имевшиеся в наличии казармы представляли  собою перестроенные средневековые укрепления (в особенности это касалось  Ирландии и Шотландии). Вмещали они в совокупности не более двадцати тысяч  бойцов, прочие были определены на постой в частные дома и гостиницы. В 90-е  годы с подачи герцога Йоркского правительство развернуло широкую программу  строительства казарм, но в 1804 году грянул скандал. Выяснилось, что  назначенный главой проекта важный дядя растратил неизвестно куда девять миллионов  фунтов стерлингов (Знакомо, да?)
Часть  средств, впрочем, всё же ушла по назначению. Построенные казармы, -  унылые,  похожие на тюрьмы здания, не радовали ни уютом, ни комфортом. Поделены они были  на каморки высотой два метра, шириной шесть, длиной десять. В каждой из таких  комнатушек обитали два десятка солдат. Вдоль стен располагались лежаки с  грязной, практически никогда не менявшейся соломой. Спали на них по четыре  человека, укрываясь старыми одеялами. Посередине каморки стоял общий стол,  который от края нар отделяло пространство, иногда не превышавшее полутора  десятка сантиметров. Окна отсутствовали. Источниками света были коптилки, по  две на комнату.
В  таких условиях солдаты ели, пили и отдыхали. Туберкулёз и ревматизм были в  порядке вещей. Проветривать каморки не проветривали, представьте, какое стояло  амбре: застарелый пот, копоть, табачный дым и вонь поганого ведра. Лохань, куда  ночью справляли нужду (точно такая же использовалась для стирки) поутру  опорожнялись в общую выгребную яму, подступы к которой были истоптаны и  загажены. Питьевой воды не хватало. Одна колонка во дворе, откуда воду таскали  вёдрами, не могла обеспечить всех желающих.
Единственной  отдушиной в этом гнетущем существовании оставался алкоголь. Свободные деньги  солдат спускал в трактире ближайшего городка или в лавке маркитанта на джин, -  самое доступное и дешёвое пойло (пиво в то время стоило гораздо дороже).  Пьянство было вечным бичом английской армии. Пили беспробудно, постоянно и  никакими наказаниями тяги к алкоголю в британском воине искоренить не  удавалось. Веллингтон сокрушался, что даже в пешей гвардии сержанты вусмерть  надираются каждую ночь, однако не раньше, чем покончат с обязанностями.
Для  женатых в и без того тесных комнатушках казарм отгораживались подвешенными на  верёвках одеялами «семейные закуты». В них зачинали детей, в них и рожали под  пристальными взглядами дымящих трубками сослуживцев будущего папаши.
Женитьба  нижних чинов командованием не поощрялась, но очень многие записывались в армию,  уже состоя в браке. В ротах на довольство бралось лишь шесть жён (требовалось  письменное разрешение командира батальона), остальные для армии не  существовали. В случае отправки подразделения за пределы Англии сопровождать  мужей из шести дозволялось четырём супругам. Выбирались они жеребьёвкой прямо в  порту. В мемуарах можно найти немало описаний душераздирающих сцен,  разыгрывавшихся на пристанях, когда жёны расставались с мужьями, а дети с  отцами. Тем несчастным, которым не повезло, давалась местным мировым судьёй  подорожная до родного города. Эта бумага обязывала «Заведующего призрением  бедных» (существовала такая должность) каждого прихода, через который пролегал  путь солдатки и её детей, выплачивать ей полтора пенса за каждую милю до границ  следующего прихода (но не более 27 пенсов).
Солдатки  играли важную роль в походной жизни подразделений. Жёны готовили еду, чинили и  стирали одежду не только мужьям, но и их товарищам. Собственно, на медяки, кои  было принято платить за подобного рода услуги, кроме официальных жён благополучно  существовал целый сонм неофициальных, сопровождающих благоверных на свой страх  и риск.
На  походе солдатки двигались за полком в обозе (часто на ослах). Имеющие  официальное разрешение считались военнообязанными и за провинности могли быть  подвергнутыми тем же наказаниям, что и солдаты.
Верность  и выносливость солдатских спутниц легендарна. Известен рассказ о некой  ирландке, родившей ребёнка на обочине во время отступления к Корунне,  замотавшей дитя в тряпки и продолжившей путь, как ни в чём ни бывало. Эти  суровые бабы исхаживали поля сражений в поисках не вернувшегося из боя  любимого, терпеливо тащили его, больного или раненого, и в дождь, и в пургу. Во  вдовах солдатки не засиживались. Всегда находились желающие занять вакантное  место под венцом, и некоторые дамы за кампанию сменили с добрый десяток мужей.
Дети солдат часто шли по стопам отцов, благо нехватка рекрутов  позволяла обойти многие правила. В 1794 году в 100-м полку хайлендеров Гордона  числился рядовым некий Роберт Уатт. Храброму молодому человеку исполнилось на  тот момент аж девять лет! 
   
Бивуаки  и палатки. 
Во  время фландрской кампании в войска на замену старым, громоздким в постановке  четырёхугольным палаткам начали поступать шатровые, круглые в плане  «колокольчики». Они и разбивались быстрее, и вмещали двенадцать человек (хотя  на практике в них селились восемь с пожитками).
Веллингтон,  считавший палатки лишней обузой, отбрыкивался от них, как мог. Только в марте  1813 года командование навязало ему таки «колокольчики». Но и тут упрямый  «Носач» поступил по-своему. Во-первых, принял только по три шатра на роту; а,  во-вторых, распорядился сдыхаться от огромных общих «фландрских» котлов и для  перевозки палаток приспособить высвободившихся мулов.

Красномундирники на фоне тех самых «колокольчиков». (Современная  реконструкция)  
Кое-кто  из офицеров, особенно старших, и до 1813 года имел купленные в частном порядке  палатки, однако большинство обходилось без оных, строя на привалах шалаши или  обживая окрестные овины. Лучшие здания в таких случаях, естественно, занимали  командиры, что бесило Веллингтона. Однажды от него досталось на орехи группе  офицериков, не постеснявшихся выбросить из понравившегося им дома раненых.
Ночевали  и под открытым небом, заворачиваясь в одеяла и шинели. Ночь перед Ватерлоо, к примеру,  большая часть людей Веллингтона провела, лёжа в грязи или сидя на ранцах. При  таких обстоятельствах всякий устраивался, как мог. По воспоминаниям, некий  офицер приказывал укутывать себя на ночь в подобие гнезда из травы и  папоротника. Терпеливый парень был его денщик!
   
Питание. 
Ежедневный  паёк пехотинца состоял из 500 граммов говядины (с костями), 200 граммов рома (норма выдачи спиртного была отменена только во второй половине XX века!) и 700 граммов хлеба.
Хлеб  выпекался в полевых пекарнях из выделенной интендантством муки. Иногда вдобавок  к нему, иногда вместо, выдавались тонкие круглые галеты, те самые, описанные в  сотнях морских романов «…кишащие червями сухари…» из рациона флотских. Когда  отсутствовал хлеб и галеты, служивых могли наделять мукой, рисом, чечевицей,  горохом или местным сыром. На Пиренейском полуострове говядина часто заменялась  бараниной, а ром – половиной литра вина. Как вспоминал один из ветеранов: «…  Порой мы затягивали пояса потуже, неделями не видя ничего, кроме постной говядины.  Бывало, что вместо хлеба мы получали картошку, зерно, а то и вовсе жменю  колосьев.»
В  более благоприятных условиях многое зависело от доброй воли руководства  подразделения. Так, в 1801 году каждой полудюжине солдат 85-го на неделю  выдавалось 19 кг хлеба, 10 кг мяса, 7 л спиртного, 6 л овсяной каши, 4 л гороха. За неимением сыра или масла служивых могли побаловать литром патоки.
Должность  повара штатным расписанием не предусматривалась, и в полевых условиях солдаты  объединялись в небольшие группы, готовя по очереди или прибегая к помощи дам.  Мясо жарили над костром на шомполах, но чаще варили. Соль с успехом заменяли  порохом. В похлёбку крошили галеты, чёрствый хлеб и всё, что имелось в наличии:  рис, бобы и т. д. и т. п. Выходило густое варево, именовавшееся «stirabout», что приблизительно можно перевести, как «болтушка».
Овощи,  необходимые для профилактики цинги, покупались у маркитантов за наличные.  Маркитанты, надо заметить, не были приблудными коробейниками. Полк заключал  договор с купцом, и тот прикомандировывал своих торговых агентов к каждой роте.
Табак  в солдатский паёк не входил, однако он был дёшев, и дымили все подряд: и  женщины, и мужчины. В дождь трубка курилась чашечкой вниз. Способ назывался  «смолить подбородок».
Меню  английского солдата может показаться по нашим меркам скудным, но всё познаётся  в сравнении: у французов дела обстояли ещё хуже. Замедляющие армию хвосты  обозов Наполеон, одержимый идеей мобильности войск, рубил беспощадно.  Соответственно, пропитание французского вояки было головной болью самого  французского вояки. Полки высылали фуражные команды, которые, так сказать,  «добывали» продукты у местного населения, то есть, попросту грабили.  Централизованно выдавался лишь хлеб, выпеченный зачастую из реквизированной  опять же у местного населения муки.
Метод,  великолепно работавший в Центральной Европе, в России вышел Наполеону боком.  Сила французской армии была в подвижности, а подвижность обеспечивалась  грабежом. Барклай де Толли и Кутузов обратили силу наполеоновской орды против  неё самой, серией сражений принудив отступать по Старой Смоленской дороге, той  самой, по которой захватчики пришли, и где грабить было больше нечего. Не  «генерал Мороз» разбил Наполеона в 1812 году. Первые заморозки ударили в конце  октября, к тому времени от полумиллионной Великой армии уже мало что осталось.
Из воспоминаний русского офицера Н.Оленина: «… г. Штейн, Муравьёвы,  Феньшау и пр. утверждают, что французы ели мёртвых своих товарищей. Между  прочим они рассказывали, что часто встречали французов в каком-нибудь сарае…,  сидящих около огонька на телах умерших своих товарищей, из которых они  вырезывали лучшие части, дабы тем утолить свой голод, потом, ослабевая час от  часу, сами тут же падали мёртвыми, чтобы быть в их очередь съеденными новыми,  едва до них дотащившимися товарищами.» 

Наказания. 
Наказания  были не слишком разнообразны. За мятеж, мародёрство и переход к врагу  полагалась казнь. За прегрешения помельче могли перевести в Королевский  Африканский корпус или приговорить к каторжным работам. Однако чаще всего  провинившихся пороли. По уставу обнажённого по пояс приговорённого привязывали  к составленным в козлы сержантским эспонтонам и наносили по спине удары  плетьми. Количество ударов редко превышало 1200, но 300-700 никого не удивляли.  Полковой хирург мог прервать экзекуцию, если считал, что жизнь наказуемого в  опасности. Тогда бедолагу снимали, лечили, но по выздоровлении он получал  прочие причитающиеся ему удары.
За  период войны на Пиренейском полуострове лишь одного командира отстранили от  должности за часто и незаконно назначаемые телесные наказания: в 1813 году  подполковника Арчделла сняли с поста командира 1-го батальона 40-го полка, но  добряк-подполковник, видимо, просто попал начальству под горячую руку, так как  исключением не был. В 10-м «гусарском», например, с 20 февраля по 26 июня 1813  года за 136 провинностей (63 из них пьянство) было назначено 38900 плетей,  впрочем, исполнено 21555.
Телесные  наказания отменили в английской армии только в 1881 году.
Ни в армии, ни во флоте в нижних чинах не видели людей. Например, ещё в  1897 году уставы британского Королевского военно-морского флота запрещали  матросам пользоваться во время еды вилкой, ибо, по мнению Адмиралтейства, этот  столовый прибор подрывал дисциплину и порождал изнеженность среди нижних чинов. 

Внешний  вид и выкладка. 
Мундир  английского солдата был далёк от образцов формы, утверждённых в 1802 году.  Во-первых, пошив формы заказывался частным производителям командирами полков  (им потом расходы возмещала казна), а уж они-то порой изощрялись, как могли,  особенно стараясь в отношении мундиров фланговых рот и музыкантов. Офицеры,  кстати, шили форму себе за свой счёт, им казна ничего не возмещала. Во-вторых,  вносила свои коррективы война. Дадим слово ветеранам. Греттен, 88-й полк: «…  Его [Веллингтона] не заботило, какие штаны на наших солдатах: чёрные, серые или  синие, лишь бы подсумки были полны. Мы могли напяливать на себя, что угодно…  Нельзя было найти двух офицеров, одетых одинаково. Шинели серые с галунами,  коричневатые, серо-голубые…» Росс-Льювин, 32-й полк, 1814 год: «… Никто не  угадал бы, каков первоначальный цвет нашей униформы, столько на ней было заплат  из разных тканей…» Джордж Вуд, 82-й полк: «… Кивер, служивший мне и подушкой, и  ночным колпаком, давно потерял форму. Борода у меня отросла, глаза и щёки  запали. Измученное хворями тело покрывала многомесячная короста. Настроение  было – хоть в петлю. Ботинки просили каши, сабля заржавела от сырости. Ремень облез  и стал коричневым, мундир каким угодно, только не красным. Всё было влажным и  грязным до последней степени…»
Выкладка  пехотинца в походе достигала 35 кг. На первый взгляд, немного, но стоит учесть,  что её приходилось тащить по разбитым и раскисшим просёлкам в дырявых ботинках  и тонкой шинельке, а ночевать под открытым небом. К тому же распределён вес был  неравномерно. Фляга, сухарная сумка и штык на левом боку в какой-то мере  уравновешивались патронной сумой и мушкетом с другой, но и перекрещивающиеся  ремни, и ремень мушкета, и лямки ранца опирались на плечи, а поперечный ремень  проклятья английского пехотинца, - ранца Троттера, ещё и сдавливал грудную  клетку, проходя чуть ниже ключиц. Ранец представлял собой деревянную раму,  обтянутую лакированным полотном. Углы конструкции до крови раздирали спину, а  система лямок мешала нормально дышать (существовало неуставное наказание: ранец  набивался камнями, надевался на провинившегося рядового, и бедолагу гоняли до  потери сознания).
Как  результат: во время трудных маршей люди умирали прямо в строю. Стрелок Харрис,  далёкий от нытья и жалоб, писал: «…Многих из тех, кого пожалела французская  пуля, убила та дьявольская ноша, что мы вынуждены были таскать на себе…»
Положение  усугубляла боязнь перебоев в снабжении (а перебои эти на Пиренейском  полуострове были постоянными), увеличивавшая груз на спине пехотинца.
Сержант  Купер из 7-го фузилёрного перечисляет то, что он нёс на марше перед Витторией в  1813 году, когда Веллингтону удалось решить проблему своевременного снабжения:  мушкет и штык – 6,5 кг; подсумок с 60 зарядами – 2,7 кг; фляга, ремень, котелок – 1,1 кг; ранец и ремни – 1,5 кг; одеяло – 2 кг; шинель – 2 кг; мундир – 1,5 кг; роба, две сорочки, перемена нижнего белья – 1,5 кг; две пары ботинок – 1,5 кг; штаны и гетры – 1 кг; две пары чулок – 0,5 кг; щётки, гребни, глина для чистки снаряжения, чересплечные ремни, два колышка для палатки – 3 кг; хлеба на три дня, солонина на два, вода – 3,5 кг; всего под 30 кг. Как замечает Купер: «…Жаль, правительство не догадалось снабдить нас запасными спинами, чтоб  всё это тягать…»

  
Лёгкая  пехота и стрелки. 
Войны,  которые Англия вела в Северной Америке в течение XVIII  столетия, способствовали созданию в британской армии нового типа пехоты, -  мобильной, тренированной метко стрелять, легче экипированной, способной  противостоять на равных французским тиральерам.
Существующие  в подразделениях на птичьих правах лёгкие роты (а в дополнение к лёгкой роте в  полку могли натаскиваться на роль застрельщиков одна или две батальонных)  получили официальное признание после прихода в 1795 году на пост  Главнокомандующего герцога Йоркского.  Лёгкая пехота своим появлением обязана  сэру Джону Муру, который в 1803 году отрабатывал приёмы её применения сначала в  учебном лагере в Шорнклиффе, затем на полуострове, создав Лёгкую бригаду, позже  разросшуюся в Лёгкую дивизию, куда вошли преобразованные в том же 1803 году в  Лёгкие 43, 51, 52, 68, 71 и 85 полки (фактически, и 90-й тоже). В 1800 году был  образован «Экспериментальный корпус стрелков»: 60-й полк (Королевский  Американский, куда позже включили немецких егерей) и 95-й. Командир корпуса  полковник Маннингэм написал первое учебное пособие для Лёгкой пехоты и  стрелков. «Зелёные куртки» придавались поротно и побатальонно наступающим  дивизиям и бригадам.
Лёгкая  пехота вооружалась неизменными «Браун Бесс». Стрелкам досталось творение оружейника  Иезекииля Бейкера: кремневый мушкет с винтовыми нарезами в стволе, из-за  которых, собственно, оружие и называлось «винтовкой». Ствол винтовки был на 22,5 см короче, нежели у облегчённой версии «Браун Бесс». Весил нарезной мушкет 5 кг при калибре 0,615 дюйма (примерно 15,3 мм). Сохраняя все недостатки кремневого оружия, винтовка  обладала несравненно большей точностью боя (дистанция прицельного выстрела 300 метров).
Принципы  обучения нового вида пехоты были весьма смелы для закоснелой в традициях английской  армии. Во главу угла ставилось не слепое послушание, подкреплённое плетями, а  поощрение личной инициативы и взаимного доверия меж солдатами и офицерами.  Подразделения стрелков приучались действовать в целом или частями как  самостоятельные боевые единицы.
Рота  стрелков делилась на два одинаковых по численности взвода, которые тоже могли  быть поделены на два полувзвода. При нехватке сержантов и капралов командование  полувзводом поручалось «кандидату в капралы», - отличившемуся рядовому,  отмеченному поперечной полосой на плече.
Барабанщиков  у стрелков не было. Сигналы подавал трубач. Подвижность была главной «фишкой»  зелёных курток. Устав предписывал им в минуту делать 140 шагов (тогда как в  линейной пехоте 75). Это не было пустой блажью. Как бы тщательно ни  замаскировался стрелок, после нажатия курка позицию выдавало облачко дыма и, на  случай, если где-то рядом засел вольтижёр, следовало позицию сменить, сменить  быстро и скрытно.
Стрелки  работали парами: пока один заряжал, второй стрелял, и наоборот. Разбить пару  можно было лишь с разрешения вышестоящего офицера. Парами они служили, ели и  отдыхали в казармах или в походах.
Стрелков  обучали производить перезарядку стоя, на коленях, лёжа и на ходу. Перезарядка  винтовки занимала больше времени, чем перезарядка мушкета. В патронной суме  каждый стрелок носил готовые картузы, но для точного огня применялось  раздельное заряжание. Порох насыпался из рожка на перевязи, пуля завёртывалась  в кожаный лоскут (запас их хранился в камере приклада). Чтобы загнать завёрнутую  в кожу пулю по нарезам в ствол, нужно было усилие, и поначалу стрелков снабжали  деревянной колотушкой. Она, впрочем, не прижилась.
К  винтовке прилагался шестидесятисантиметровый штык. (Каюсь, я в переводах именую  его «тесаком», но в специальной литературе на русском языке его принято  величать «кортиком») К оружию он присоединялся посредством пружинной защёлки.  Примкнутый штык мешал вести огонь, и стрелки по прямому назначению его  использовали редко, больше по хозяйству.

Снайпером надо родиться. 5 января 1809 года при отступлении к Корунье  под Виллафранкой стрелок 95-го полка Томас Планкетт из такой вот не слишком  удобной на взгляд современного человека позы убил наполеоновского генерала  Франсуа Кольбера с расстояния 600(!) метров. Мало того, чтобы доказать, что  удачный выстрел – результат мастерства, а не везения, Планкетт вернулся на  позицию и второй пулей свалил французского майора, бросившегося к генералу. Два  точных попадания с дистанции, в 12 раз превышающей дальность выстрела из  мушкета! 

Иностранные  подразделения. 
В  1813 году каждый восьмой военнослужащий английской армии был иностранцем. Часть  из них можно смело отнести к неистребимой породе наёмников, которым всё равно,  кому служить, абы деньги платили. Остальные (немцы, большей частью) бежали под  британский «Юнион Джек» из-под французской оккупации (так же, как сто с лишком  лет спустя к англичанам будут бежать французы из-под оккупации немецкой). Кроме  выходцев из германских княжеств, среди них было много французских эмигрантов  (племянник будущего короля Людовика XVIII, сын герцога  Орлеанского, погиб при штурме Бадахоса под именем капитана Сен-Поля),  американцы… Впрочем, в английских линейных полках в 1812 году насчитывалось  лишь 393 нижних чина и 31 офицер из иностранцев, прочие были сведены в  национальные формирования.
После  французской революции из эмигрантов, сбежавших от террора, организовали  несколько подразделений, неплохо проявивших себя в 90-х годах XVIII века, поскольку среди беглецов была уйма бывших офицеров. К сожалению,  впоследствии части приходилось пополнять перебежчиками и всякими подонками, так  что, в конце концов, эмигрантские подразделения стали использовать, как  пушечное мясо, не доверяя им даже охранных функций.
Лучшим  из иностранных формирований можно по праву назвать Королевский Германский  легион, изначально состоявший из граждан Ганновера, курфюрстом которого являлся  Георг III. Легионом в те дни назывался вольный корпус,  организованный по принципу мини-армии, то есть, имевший в своём составе  несколько родов войск (пехоту, кавалерию, иногда артиллерию). Организованный в  1803 году Королевский Германский легион включал в себя артиллерию, кавалерию,  два лёгких и восемь линейных батальонов пехоты. Среди его офицеров в 1814 году  насчитывалось 10% британцев, 5% французов, 2% итальянцев, прочие немцы.
Другое  германское подразделение, корпус Брауншвейг-Оэльс («Brunswick Oels», британские солдаты звали их по созвучию «Brunswick Owls», «Брауншвейгскими олухами»), состояло из пруссаков, бежавших к  англичанам в 1809 году после разгрома их армии Наполеоном. Кроме пруссаков, в  корпусе кто только не служил: и поляки, и датчане, и голландцы, и хорваты. Воюя  на Пиренейском полуострове, корпус прославился, главным образом, невиданным  масштабом дезертирства.
Немцев  было много в стрелковых частях. В 60-м Королевском Американском полку по данным  1814 года из 299 офицеров рангом от майора и ниже служило 40 немцев, 24  француза, 5 итальянцев, 4 голландца и 1 испанец. Среди нижних чинов процент  германцев был выше. Например, к концу войны на полуострове в 5-м батальоне того  же полка на 400 англичан приходилось 300 тевтонов. В линейной пехоте поначалу  97 полк состоял из немцев, но он понёс во время войны за Пиренеями тяжёлые  потери, и к 1814 году на 28 британских офицеров приходилось лишь 7 германцев (плюс  два француза).
Из  прочих иностранных подразделений стоит упомянуть четыре швейцарских полка в  Средиземноморье, Греческую Лёгкую пехоту (на 1814 год офицеры: 6 британцев, 3  француза, 2 немца, 1 португалец, 46 греков с итальянцами). Эти части отличались  дисциплиной и высокими боевыми качествами. Их полной противоположностью были  такие, с позволения сказать, части, как полк Фроберга, укомплектованный  греками, хорватами и албанцами (распущен после мятежа в 1807 году) и  «Независимые иностранцы», творившие чёрт знает что в Северной Америке в 1813  году.
   
Вспомогательные  силы. 
Подразделения  ополченцев создавались в графствах на средства, взятые из местных налогов.  Командовал ополчением глава судебной и исполнительной власти графства.  Набирались они отчасти вербовщиками (по тому же принципу, что и регулярные  войска), отчасти, как уже говорилось, по жребию. По данным 1815 года в  Великобритании насчитывался 71 полк ополчения, в Ирландии 38 и на Гернси 3.  Несмотря на то, что специальными постановлениями парламента запрещалось  использовать ополченцев за пределами их родных графств, несколько подразделений  были по их желанию посланы для подавления ирландского восстания в 1798 году, а  три батальона опять же добровольно вызвались поехать на Пиренейский полуостров  (в боевых действиях поучаствовать не успели).
Кроме  ополчения графств было ещё так называемое «местное ополчение», числом редко  превышавшее роту, с несколькими унтер-офицерами и парой офицеров из  мелкопоместных дворян. Эти части тоже набирались по жребию на четыре года с  крохотным отличием: для службы в местном ополчении нельзя было нанять замену.  Служить должен был именно тот человек, на которого указал жребий.
Другой  грозной силой были отряды Волонтёров, создаваемые патриотически настроенными  гражданами на собственные деньги. Грозной не по боевым качествам, а по  численности: в 1806 году в Волонтёры записалось 328956 человек. Это при  населении Англии по переписи 1801 года девять миллионов! В 1813 году  подразделения Волонтёров за редким исключением были распущены.
Со вспомогательными силами или без, британская армия никогда  многочисленностью похвастать не могла. Взять интересующий нас период: после  подписания Аахенского мира, подведшего в 1748 году итоги Войны за австрийское  наследство, численность армии упала до 19000 человек, к концу наполеоновских  войн выросла до 75000. Бисмарка как-то спросили, что он будет делать с  английской армией в случае её вторжения в Пруссию? Канцлер пожал плечами и  ответил: арестую и посажу на гауптвахту. 

ОРУЖИЕ  ШАРПА 
  
Позволю  себе начать главу с небольшого экскурса в историю огнестрельного оружия.  Появилось оно в Европе в XIV веке и, несмотря на  неодобрение католической церкви, что называется, «пошло в массы». Началось всё  с артиллерии, но живой солдатский ум быстро дошёл до идеи ручных «пушек».  Устройство таких пугачей было простейшим и мало отличалось от их более крупных  собратьев: труба, запаянная на одном конце, заряжалась через дуло, а порох  поджигался с казённой части посредством тлеющего фитиля, намотанного на руку  стрелка. Прогресс не стоял на месте, и со временем фитиль додумались поместить  на специальную подпружиненную S-образную детальку,  прикреплённую к ложе. Так был изобретён фитильный замок. В XVII веке ему на смену пришёл замок кремневый, где роль фитиля выполнял бьющий  по стали кусок кремня. Кремневый замок имел перед фитильным ряд преимуществ  (чего стоит хотя бы отпавшая необходимость разжигать фитиль и заботиться, чтоб  не потух; зажигалок со спичками-то ещё не придумали), тем не менее, лишь к  концу столетия армии Европы оснастились ружьями с кремневыми замками.

«Браун  Бесс». 
 «Шатенка  Бесс». Такое любовное прозвище дали солдаты самому, пожалуй, легендарному из   британских армейских ружей. Первый образец был изготовлен в далёком 1718 году,  а последние «Браун Бесс», переделанные под капсюль, встречались в войсках во  время Крымской войны 1853-56 гг. (Кстати, командовал английскими силами в Крыму  бывший адъютант Веллингтона, лорд Раглан, потерявший под Ватерлоо руку, но  прославившийся не столько военными успехами, сколько изобретением одноимённого  рукава типа «реглан», в швы которого не затекала вода) Однозначно установить  происхождение клички не представляется возможным. Ну, «шатенка» ещё понятно:  стволы оружия традиционно оксидировались, приобретая коричневый оттенок (см.  фото ниже), а почему «Бесс»? «Бесс» - устойчивая уменьшительная форма женского  имени Элизабет, отчасти созвучная немецкому «бюксе», то бишь «ружьё», а уж  немцев в английской армии со времён восшествия на британский престол  ганноверской династии было предостаточно.

Понятно, почему «Шатенка», да?  
«Браун  Бесс» стала первым британским стандартизованным оружием, выпускавшимся массово  (только за время наполеоновских войн с 1804 по 1815 гг. оружейниками поставлено  правительству миллион шестьсот тысяч штук!), что весьма облегчало ремонт оружия  даже в полевых условиях, ведь все детали были взаимозаменяемы.
Первый  тип «Браун Бесс», так называемый «Длинноствольный пехотный», имел длину ствола  чуть более 115 см и деревянный шомпол, поскольку в начале восемнадцатого  столетия в военных кругах господствовала точка зрения, что металлические  шомпола разбивают стволы, сокращая срок их службы. В процессе эксплуатации  выяснилось, что деревянный шомпол легко ломается и сплющивается на конце, а длинный  ствол, не намного увеличивая дальность стрельбы, сильно сбивает прицел за счёт  центра тяжести, вынесенного вперёд. Результатом стал разработанный и пущенный в  производство в 1725 году «Укороченный пехотный» со стальным (естественно)  шомполом и стволом, урезанным на десять сантиметров. Некоторое время оба  образца были в ходу, но опыт военных действий в Северной Америке (против  французов с индейцами) поставил крест на «Длинноствольном», ибо, как не крути,  мотаться по лесам тяжеленной дурой, чьё дуло цепляется за сучья и кусты,  неудобно. В 1765 году принято решение снять «Длинноствольный пехотный» с  производства, что и было исполнено, хотя дуракам закон не писан: сохранился  документ 1790 года, предписывающий некоему мастеру Джонатану Хеннему  прекратить, наконец, изготовление стволов для длинных ружей.
В  середине восемнадцатого столетия количество используемых калибров было  уменьшено до трёх (ружейный – 0,76 дюйма, винтовочный или, правильнее,  штуцерный, - 0,66 дюйма и пистолетный – 0,56 дюйма; позже к ним добавились ещё  два штуцерных – 0,6 и 0,62). Это существенно упростило снабжение войск  боеприпасами (для сравнения: в русской армии начала девятнадцатого века  использовалось оружие 28 разных калибров). Кроме того, Палата вооружений  предъявляла весьма высокие требования к произведённому частными оружейниками  оружию. Оно подвергалось строгим испытаниям. Ещё до окончательной отделки ружья  ударяли прикладом о пол, роняли с высоты около метра, проверяли стрельбой  обычным и усиленным зарядом. Рядовое военное ружьё, дававшее в среднем 10%  осечек принималось, как «хорошего качества», 20% - «удовлетворительного».
Таким  образом, Англия стала первой страной, солдаты которой получили ружья, по своим  характеристикам приближающиеся к дорогому охотничьему оружию. Положенный ружьям  срок службы в десять лет многие «Браун Бесс» перекрывали вдвое, а то и втрое.  Когда в 1816 году русская армия начала списывать ружья иностранных систем,  английские «шатенки» преспокойно прошли все проверки и остались на вооружении.  Более того, в 1831-32 гг. была закуплена дополнительная партия британских  кремнёвок, оказавшихся, мягко говоря, не фонтан. Как выяснилось уже в наши дни,  Палата вооружений не имела к продаже тех «Браун Бесс» никакого отношения.  По-видимому, оружие закупалось напрямую у одной из фирм-производителей, радой  сбагрить «рашенам» забракованный правительством товар.
Британия  в восемнадцатом столетии мирно повоёвывала себе то в союзе с Францией против  Испании, то в союзе с Испанией против Франции, то против Франции с Испанией  одновременно. К концу восьмидесятых годов стало ясно, что никакими  модернизациями из «Браун Бесс» уже невозможно ничего выжать, и военные  потихоньку начали избавляться от запчастей и готовых мушкетов на складах. Но  тут грянула французская революция. Новорождённая республика оказалась гораздо  агрессивнее приказавшей долго жить монархии. «Браун Бесс» получила второй шанс.  Напуганное аппетитами пришедших к власти во Франции господ, английское  правительство спохватилось. Ввиду нехватки оружия в войска было дозволено  поставлять мушкеты образца Ост-Индской компании, что были проще и грубее  армейских. Качество этих пукалок было очень уж удручающим, и в 1802-1803 гг.  английское воинство обзавелось гибридом «Укороченного» и «Ост-Индского»,  поименованным «Новым пехотным» образцом. Оковка приклада была бронзовой,  защитная скоба спуска прямой, шомпол стальным, а креплений в ложе стало вместо  трёх, как у «Длинного» и «Укороченного», два. Хвостовик ствола усиливался  металлическим колпачком. Сам ствол поначалу был длиной 105 см и снабжался штыковым упором, одновременно служившим мушкой. Усовершенствованная версия «Нового  полевого» получила ствол 97,5 см, как у «Ост-Индского», и прорезной целик.  Укороченные стволы облегчали и ускоряли перезарядку мушкета (что особенно  оценили солдаты низкого роста).

  
«Браун Бесс» разных модификаций. Вес 4,5-5 кг, гладкоствольное дульнозарядное, с кремневым замком. Калибр – 0,76 дюйма (примерно 19,3 мм).  Пули (отливавшиеся, кстати, самими служивыми) весили около тридцати граммов  каждая. Приблизительно столько же пороха требовалось для выстрела.  
   
На  поле боя британская пехота имела преимущество над врагом благодаря  использованию пуль более крупного калибра, у которых и останавливающее действие  было значимее, и раны от них тяжелее. Кроме того, британцам подходили трофейные  боеприпасы, а французам английские – нет.
Английская  армия была буквально одержима быстрой перезарядкой. В новобранцев на клеточном  уровне вбивался автоматизм проделываемых при этом манипуляций (а их  насчитывалось почти два десятка!) Заряжался мушкет так. Солдат доставал из  патронной сумы похожую на козью ножку бумажную самокрутку с мерой пороха и  пулей, скусывал пулю (при вербовке рекрута на его зубы обращалось особое  внимание). Полка была закрыта подпружиненной изогнутой пластинкой – огнивом.  Солдат поднимал её вверх и, насыпав на открытую полку порох для затравки, вновь  закрывал. Затем оружие упиралось прикладом в землю, в дуло ссыпался оставшийся  порох, заталкивался бумажный картуз в качестве пыжа, и туда же сплёвывалась  пуля. Извлечённым из креплений шомполом заряд утапливался в дуло до упора, и  шомпол возвращался на место. В бою часто, чтобы не возиться с  доставанием-вкладыванием шомпола, его просто втыкали в грунт перед собой или  вовсе трамбовали заряд в стволе без его помощи, сильным ударом приклада оземь.
Нажатие  спусковой скобы снимало со взвода курок с кремнем. Ударяя по огниву, кремень  высекал искры и открывал полку. Затравка вспыхивала, воспламеняя через  запальное отверстие порох в стволе. Происходил выстрел.
Тренированный  солдат мог в минуту, подобно мистеру Шарпу или Харперу, пальнуть до пяти раз, а  то и больше. Во время швейцарского похода Суворова некий казак на спор выпустил  за минуту подряд шесть пуль. Дальность точного выстрела из кремневых ружей ограничивалась  сотней метров. Впрочем, при столкновении плотных боевых порядков на дистанции в  100-200 метров цель поражали больше половины выпущенных пуль.
Хорошо  известно, что первый залп, перед которым оружие заряжалось по всем правилам,  без спешки, наносил самый большой ущерб врагу. Эффективность последующих была  гораздо ниже. Стволы загрязнялись нагаром, да и торопливость делала своё дело,  приводя к оплошностям, вроде выстрела забытым в стволе шомполом. Бывало, что  солдат в царящем вокруг тарараме терялся и не успевал выстрелить, а потом,  когда всё же нажимал на курок, несколько забитых подряд зарядов разрывали  ствол, калеча стрелка.
 Всё  кремневое оружие страдало рядом недостатков, коих не избежала и «Браун Бесс».  Нагар чёрного пороха быстро забивал ствол и запальное отверстие, которое  приходилось проковыривать шилом. Кремень, прижатый винтом, часто смещался или  вовсе раскалывался. Вспыхивающий на полке порох сбивал прицел и обжигал стрелку  щёку, а иногда приводил к потере глаза или уха. В дождь или просто влажную  погоду порох отсыревал, делая оружие бесполезным. При отсутствии же ветра  несколько залпов окутывали строй непроглядной пеленой дыма.
Именно  свойства гладкоствольного мушкета обусловили пехотную тактику, сложившуюся в  большинстве европейских армий к концу восемнадцатого столетия. Подразделения противоборствующих  сторон, построенные в линии, сближались и открывали огонь. При этом важно было  не жахнуть слишком рано (когда пули уйдут «в молоко»), и не опоздать (ответный  залп прореженной вражеской шеренги был, само собой, пожиже). Цель огневого контакта  состояла в том, чтобы неприятель, понеся потери, в итоге отступил или сдался.  Стрелять обычно начинали с расстояния в 300 шагов, то есть где-то метров с  двухсот. Как свидетельствуют современные реконструкторы, попасть из кремневого  ружья в ростовую мишень, удалённую от стрелка на сотню метров, просто (конечно,  при постоянной практике, о чём ниже). В бою, впрочем, выцеливать одиночек  доводилось редко. Плотные боевые порядки вели огонь по плотным боевым порядкам.

   
«Браун Бесс». Замок, патроны, пули. Очень рекомендую, найдите подшипниковый  шарик диаметром сантиметра два, как мушкетная пуля, взвесьте в руке. Полезный  опыт, помогает наглядно представить себе, что такое – получить подобную игрушку  в грудь. Информация к размышлению, как в фильме про Штирлица: в 1810 году в  Берлине испытывали прусское пехотное ружьё. С расстояния 100 шагов пуля пробила  сосновых досок 90 мм, с 200 шагов – 60 мм, с 300 шагов – 35 мм.  
Несколько  слов о постоянной практике. Кое-где у Корнуэлла попадаются утверждения, что,  де, только английские солдаты тренировались, используя боевые патроны. Искренне  уважая эрудицию создателя Шарпа, осмелюсь осторожно вставить свои пять копеек.  В европейских армиях для учебных стрельб отпускался не только порох, но и  свинец. На мой взгляд, это несколько подмывает вполне патриотичную версию нашего  с вами любимого писателя. А для пруссаков со времён Фридриха Великого огневая  подготовка являлась таким же и-де-фикс, как для англичан быстрая перезарядка.  Учитывая, насколько быстро грязнятся стволы, «Старый Фриц» требовал, чтобы его  бойцы стреляли реже, но метче, что, согласитесь, едва ли достижимо без  тренировок.
Строевой  устав Дандаса 1788 года, следуя канонам тогдашнего военного искусства,  рекомендовал глубину линии в три человека. На практике же британские  военачальники предпочитали двойную, а не тройную шеренгу. Не зря, ибо  двухрядное построение менее уязвимо для артиллерийского огня и, помимо того, английский  полк в шесть сотен штыков растягивался на двести метров, охватывая вражеский  трёхрядный (135 метров) с флангов. А если противником оказывались французы, их порядкам-колоннам  приходилось ещё хуже: первым английским залпом сносились передние ряды, задние  впадали в панику.
Наслаждаясь  последними книгами шарповой эпопеи, задавался ли ты, многоуважаемый читатель,  вопросом: почему опытнейшие наполеоновские вояки, имевшие дело с англичанами не  первый год, раз за разом атакуют «тонкую красную линию», построившись в колонну  и только в колонну, хотя ежу понятно, что при том темпе стрельбы, который  способны поддерживать британцы, от колонны останутся рожки да ножки задолго до  той минуты, когда французские штыки вспорют линялое сукно алых мундиров?  Задавался? Я задавался. На помощь, как всегда, пришёл научпоп.
Во  второй половине «галантного века» Марс не благоволил к Франции. Подобно тому,  как спустя полторы сотни лет поражение в Первой Мировой войне подстегнёт  германскую военную мысль, породив идею «блицкрига», в веке XVIII серия неудачных кампаний побудила лучшие французские умы изобретать  тактику, способную преодолеть ограниченные возможности оружия с кремневым  замком на пути к победам. Тогда-то и является на свет колонна – исключительно  наступательное, донельзя агрессивное построение, рассчитанное не на  продолжительный огневой контакт с противником (на ходу не больно популяешь), а,  наоборот, на скорейшее сближение и штыковой удар. (Очень по-суворовски, не  правда ли? Прямых доказательств тому я, увы, не нашёл, но рискну предположить,  что французские теоретические выкладки, вероятно, оказали влияние на Александра  Васильевича, а уж потом, когда он блестяще воплотил их в жизнь, обогатив  собственными идеями, настал черёд генералов Конвента и Директории учиться у великого  нашего соотечественника; тот же Массена эффективность суворовской методы  прочувствовал в Швейцарии на собственной шкуре) Полностью соответствуя  наступательному духу наполеоновских войн, колонна обладала ещё одним  достоинством: она была маневреннее и быстрее перестраивалась (промедление в ту  пору воистину могло быть смерти подобно. Под Альбуэрой бригада Колборна, не  успев перестроиться в каре, за считанные минуты была смята французской конницей  и потеряла 1250 человек из 1650). Это не имело значения, пока император  располагал большим количеством солдат, вымуштрованных в шести огромных учебных  лагерях на атлантическом побережье в период мирной передышки 1803 года. Однако,  по мере гибели ветеранов и замены их прошедшими наскоро курс молодого бойца конскриптами,  французские командиры вынуждены были всё чаще прибегать к колонне в чистом  виде, а уж на Пиренейском полуострове, откуда Наполеон бесцеремонно выгреб  после русской катастрофы самые опытные подразделения, тем более. Вот и  получается, что колонны применялись в Испании не от упёртости и отсутствия  воображения. Выхода у наполеоновских военачальников не было. Колонна давала  молокососам под их началом хоть какой-то шанс на победу. Веллингтон, похоже,  прекрасно понимал ситуацию, не мешая врагам расшибать себе лоб, коль им так  угодно.
История  любит повторяться. На тот момент от Пуатье и Азенкура старинных недругов  отделяло четыре века, а британцы всё так же побеждали французов, заняв оборону  и расстреливая атакующих. Только уже не из луков. Из безотказной «Браун Бесс».

Винтовка  Бейкера. 
Открою  страшную тайну: так же, как «Браун Бесс» не «мушкет»; так же, как штык к  винтовке Бейкера не «тесак», а «кортик»; и винтовка Бейкера тоже не «винтовка»,  а «штуцер». По крайней мере, нарезное оружие у нас до 1856 г. именовалось  «штуцерами». Термин «винтовка» широко применялся в устной речи (его можно  встретить у Пушкина, Лермонтова и других наших классиков), проникнув в неё из  казачьего лексикона.
Изобретение  прямых нарезов приписывается оружейнику Гаспару Цольнеру, работавшему в Вене в  конце пятнадцатого столетия. Предполагалось, что в нарезах будет оседать нагар,  но вскоре у кого-то из немецких мастеров канавки по недосмотру ушли в сторону,  и выяснилось, что «бракованное» оружие бьёт гораздо точнее «правильных» образцов.  Новинка прижилась. Нарезка винтовых канавок требовала немалого труда, и  штуцеры, или, как их тогда называли ещё в России, «винтовальные пищали»,  изготавливались на заказ для богатых и знатных любителей охоты. (Для короля  Людовика  XIII умельцы сделали охотничье ружьё,  канал ствола которого давал на просвет лилию – королевский герб ) Технологии, впрочем, развивались. В XVIII веке в  большинстве армий состояли на вооружении нарезные ружья, преимущественно  германского производства. У нас «петровские» штуцера производились для  войсковых нужд в Туле с 1726 года. Много их имелось у казаков (трофейных  турецких, большей частью. В Турции тогда производили чертовски качественное  оружие. Кавказские ружья, за редким исключением, имеют турецкие стволы).
Консервативное  армейское начальство Англии обратило внимание на нарезное оружие лишь после  войны с восставшими американскими колонистами. Сражавшиеся за океаном немецкие  наёмники Британской империи широко пользовались штуцерами, и некий капитан  Фергюсон оценил все достоинства такого оружия. Патрик Фергюсон обладал живым  умом, был в техническом отношении достаточно подкован, чтобы создать  удивительнейшую винтовку, о которой можно сказать банально и честно: она  действительно далеко опередила своё время. Она была казнозарядной, избавляя  стрелка от утомительного последовательного проталкивания в ствол компонентов  заряда. Соответственно, возросла и скорострельность.
Пробный  образчик 1 июня 1776 года с блеском прошёл испытание. Комиссия  Артиллерийско-технического управления дала добро. Была изготовлена небольшая  партия штуцеров, их выдали отряду волонтёров с изобретателем во главе и  отправили в Северную Америку. У Кингс-Маунтин воинство Фергюсона попало в  окружение и было перебито до единого человека. Штуцеры достались бунтовщикам.  Впоследствии американцы писали, что, производи Британия больше ружей системы  Фергюсона, возможно, и независимость накрылась бы медным тазом.
А  так, независимые государства-штаты победили, и оружие Фергюсона было забыто…
Минули  два десятилетия. Герцогу Йоркскому французы всыпали во Фландрии. Он сделал из  поражения верные выводы и затеял в армии реформы, которые потребовали принятия  на вооружение нарезного штуцера. О фергюсоновской винтовке никто не вспомнил, а  жаль. Вместо неё своё творение предложил приятельствовавший с «Принни» мастер  Иезекииль Бейкер. Его нарезное ружьё единственно, в чём не уступало штуцеру  покойного капитана – это в стоимости производства.
Нарезов  было семь. По ним пуля делала в стволе четверть оборота. Шестьдесят пятый  изначально калибр в 1807 году сменили на семьдесят четвёртый. Винтовки  обходились казне дорого, к тому же, из них невозможно было палить с такой же  частотой, как из «Браун Бесс». Подразделение, полностью вооружённое Бейкерами,  не устояло бы против отряда с обычными гладкоствольными пукалками. Так что я  склонен верить утверждениям некоторых авторов, будто штуцеры Бейкера были всего  у 10% «зелёных курток», остальные 90, де, довольствовались «Браун Бесс».
Прослужило  творение Иезекииля Бейкера до 1838 года, когда ему на смену пришёл так  называемый «брауншвейгский» штуцер.

 
   
Штуцер Бейкера, штык-кортик и натруска-рожок.  Длина штуцера 1168 см,  длина ствола 762 мм, вес 4,1 кг, калибр .614 (15,6  мм), семь правых нарезов, начальная скорость пули 305 м/с.    
   
Семистволка. 
С  первых дней появления в Европе огнестрельного оружия многостволки будоражили  воображение оружейников. Фитильный, а потом и кремневый, замки плохо подходили  для одновременного воспламенения пороха в нескольких стволах, но попытки  предпринимались.. Результаты усилий «самоделкиных» встречали особенно тёплый  приём на флоте. Всякая морская схватка оканчивалась абордажем, а в рукопашной  пара-тройка пущенных во врага сверх плана пуль порой решала её исход. С  качающейся под ногами палубы целиться и жахать из тяжеленной бандуры  несподручно, поэтому многоствольные монстры устанавливались на вертлюги. Тоже  не выход: мало того, что заряжать хреново, да вдобавок где гарантия, что враг  будет атаковать с того боку, где у нас стоит многостволка?
Руководствуясь  вышеприведёнными соображениями, оружейник Джеймс Уилсон решил создать залповую  игрушку, из которой можно было бы палить с рук, как из «Браун Бесс».  Изготовленный Уилсоном прототип имел шесть стволов, закреплённых вокруг  центрального, от вспышки заряда в котором вспыхивал заряд пороха в остальных. В  1779 году изобретатель предложил своё детище на суд комиссии Палаты Вооружений,  ибо многостволку он делал с расчётом на сухопутные войска. Демонстрация  чудо-оружия не произвела на представителей армии желаемого впечатления. Его сочли  не подходящим для пехоты. Зато семистволку на ура приняли флотские, видя в ней  идеальное оружие для залповой стрельбы с мачт по вражеской палубе. В 1780 году  адмиралтейство поручило оружейной фирме Генри Нока изготовить два опытных  образца, испытав которые, заказало ещё 500. Первые три или пять экземпляров  (источники расходятся во мнении) были нарезными. Потом одумались: заряди-ка  семь стволов, с усилием пропихивая по нарезам каждую пулю! Этот контракт  намертво связал семистволку с именем Генри Нока. И по сей день мало кто из  авторов, упоминая залповое ружьё, вспомнит Уилсона; пишут о «семистволке Нока»,  в лучшем случае, о «семистволке Уилсона-Нока».
Многостволку  флот заказал отнюдь не из любви к диковинам. На Атлантике кипели бои с судами  американцев, поддерживаемых Испанией и Францией. В сентябре 1782 года адмирал  Ричард Хоуи был командирован охранять транспорты, посланные для освобождения  осаждённого британского гарнизона Гибралтара. Предстояла драка, и Хоуи  постарался экипировать своих ребят по высшему разряду. Под «высший разряд»  попали и семистволки: на каждый линкор их взяли 20 штук, на каждый фрегат 12.
Очень  скоро иллюзии относительно нового оружия у флотских подрассеялись. Как и всякий  курьёз, многостволка обладала кучей недоработок и неисправимых пороков.  Переносное залповое ружьё для пальбы с реев по палубе противника оказалось  хитрой своенравной тварью. Вопреки замыслу изобретателя вспыхнувшая затравка  поджигала порох далеко не во всех стволах одновременно, и при перезарядке  стрелок вынужден был гадать, какие стволы выстрелили, а какие нет, рискуя в  случае повторной зарядки лишиться головы и рук (ствол-то от двойной зарядки и  разорвать может). Плюс, в горячке боя легко перепутать, какой ствол ты только  что зарядил, а какой ещё нет. Для ведения огня с мачт семистволка и вовсе не  годилась. Во-первых, сноп искр при выстреле грозил воспламенить  оснастку  собственного корабля. А, во-вторых, отдача, подобная, как точно заметил Бернард  Корнуэлл, «…удару копыта взбесившегося мула» С мачты стрелка сбрасывало на раз,  да и на земле часто ломало плечо или ключицу. Рекомендация Палаты Вооружений  вдвое уменьшать порцию пороха в заряде не слишком пособила. От многостволки  шарахались самые дюжие и отчаянные матросы, что проняло неспешных обычно  чиновников. Оружие было объявлено опасным в использовании. В 1805 году его  списали. Нок, ещё на что-то надеясь, некоторое время пытался сбагривать  семистволки гражданским лопухам как спортивное оружие, но успеха не добился.  Плохую репутацию пугача не могли превозмочь ни украшения ложи, ни внешние  усовершенствования. В конце концов, Нок тоже махнул на семистволку рукой.

 
  
Залповое ружьё Уилсона-Бейкера. Калибр .46 (12 мм) Вес незаряженного  оружия 5,8 кг. Современные реконструкторы, пулявшие из семистволки, отмечают,  само собой, жуткую отдачу, против коей не помогают никакие современные  ухищрения, и то, что при выстреле с пяти метров мишень поражают, в среднем, две  пули из семи.  
  
Так  и сгинула бы семистволка в Лете, кабы не Голливуд. В 1960 году выходит фильм  «Аламо», повествующий о техасской заварушке 1836 года (желающих знать  подробности тех событий отсылаю к опусу А.Бушкова «Неизвестная война». О Техасе  там тоже кое-что есть. И не врёт ведь, собака, но как интерпретирует!) В руках  у соратника главного героя красуется наша старая знакомая, хотя каким ветром её  занесло вглубь американского континента спустя три десятка лет после отставки с  флота, ведает лишь Господь и американец-сценарист. Спасибо, что семистволка, а  не Калашников. Возможно, этот фильм и навёл Корнуэлла на мысль вооружить  сержанта Харпера семиствольным ружьём. Возможно.
Оружейники – большие фантазёры. В 70 годах  XIX века в Праге продавались «Электрические» ружья. Нет, они не стреляли  электричеством. В пустотелом прикладе находилась батарея, дававшая искру для  воспламенения порохового заряда. 
   
Палаш  Шарпа. 
Многая  знания – многая печали. А ещё большая «печали» - знания поверхностные. Переводя  «Выкуп Шарпа», я спотыкнулся на одном эпизодце. Драгунский сержант Шалон,  пробуя палаш Шарпа, презрительно фыркает: «Дрын, а не оружие!» С чего бы такое  пренебрежение, недоумённо думал я, ведь французские драгуны и кирасиры  вооружались подобными же палашами? Подобными, да не совсем, как выяснилось.
Палаш англичане передрали у австрийцев после нидерландской  кампании 1797 года. Чтобы управляться с этим тяжеленным оружием, да ещё и не в  седле, от Ричарда Шарпа требовалась недюжинная сила. Судите сами: общая длина  палаша – 103 см, длина клинка – 89 см при ширине 4. Французский палаш был  поизящней: общая длина – 116 см, клинок – 95 см при ширине 3,5. Увесистый клинок, по всей видимости, должен был компенсировать  английской тяжёлой кавалерии отсутствие того, что в те годы, собственно, и  делало тяжёлую кавалерию тяжёлой, - кирас. Да, у английской тяжёлой конницы, не  в пример французским кирасирам и русским кавалергардам, не было кирас. Может,  потому Веллингтон однажды едко заметил, что не хотел бы видеть столкновение  четырёх английских эскадронов с четырьмя французскими.

  
   
Вверху  французский палаш, внизу английский.  
   
Артиллерия,  ракеты и всё, что при переводе я бы хотел знать о современном Шарпу вооружении,  да не у кого было спросить. 
Артиллерия  у англичан была весьма на уровне, отчасти потому, что там отсутствовала  порочная практика торговли офицерскими патентами. Губил английских пушкарей на  поле боя малый боекомплект. Восемьдесят четыре снаряда против положенных ста  семидесяти двух у нас, ста пятидесяти у австрийцев и двухсот двадцати двух у  французов. Ещё в середине XVIII века  артиллеристы повсеместно отказались от раздельного заряжания, перейдя на  боеприпас, подобный принятому в пехоте; боеприпас, в котором все необходимые  для выстрела компоненты были объединены в единое целое. Ядра, например,  закреплялись двумя металлическими полосками крест-накрест в полукруглой выемке  деревянного поддона, «шпигеля», и к нему снизу цеплялся мешок с порохом. Такой  артиллерийский патрон позволял сократить промежутки между выстрелами и избавлял  от неизбежных несчастных случаев (как тщательно бы ни банился ствол, рано или  поздно где-нибудь в каверне канала от предыдущего выстрела сохранялся уголёк,  поджигавший порцию пороха, забрасываемого специальной лопаткой-«шуфлой»).  Впрочем, когда единые заряды кончались, пушкарям воленс-ноленс приходилось  прибегать к дедовскому способу.
Кроме  ядер и экзотики типа светящихся ядер да брандскугелей в боекомплект входили  картечные заряды. Название «картечь» происходит от итальянского «cartoccio», «свёрток». До изобретения пулемётов она с успехом выполняла его  функции по истреблению пехоты. Боеприпас представлял собой набор пуль,  уложенных в жестяной цилиндр, основанием которого служил железный поддон.  Верхний слой пуль накрывался крышкой из листового железа, на неё загибались  зубчатые края верха стенок цилиндра. При выстреле поддон давил на пули, те  давили на стенки цилиндра и на выходе из ствола разрывали оболочку, разлетаясь  конусом.
Поначалу  в жестянки заряжали свинцовые ружейные пули, но они при выстреле слипались,  деформировались, что сильно ограничивало дальность их полёта. Экспериментальным  путём установили, что лучший результат дают пули железные, но они больно дороги  были в производстве. Поэтому нашли компромиссный вариант – чугун. (Для  стрельбы из крупнокалиберных мортир во времена Шарпа ещё использовалась  каменная картечь, помещаемая не в жестянки, - в плетёные корзины. )

 
  
Покойному французскому тяжёлому кавалеристу, хозяину этой кирасы, о  картечи беспокоиться не пришлось, хватило и ядра.  
  
Морские  артиллеристы с успехом использовали и комбинированные снаряды «картечь поверх  ядра»: на деревянный шпигель накладывалось осмоленное ядро, поверх которого  насыпалась картечь, затем снаряд укрывался холщовым мешком. Картечные пули  сметали живую силу на палубе вражеского корабля, а ядро пробивало борт, либо  ломало и рвало оснастку. «Картечи поверх ядра» использовались британцами в  Трафальгарском сражении 1805 г. Есть упоминания о применении таких  комбинированных боеприпасов и сухопутной артиллерией англичан – в битве под  Ватерлоо в 1815 году.
Картечь  делилась на «дальнюю» и «ближнюю». «Ближняя», состоящая из пуль меньшего  диаметра, применялась для ведения огня на дистанции в пределах 400 метров,  «дальняя», более крупная и тяжёлая – 600 метров.
Картечью  в начале XIX века удивить кого-то сложно. Ровесница самой  артиллерии, как-никак. Та же Царь-пушка, сколько ни выстраивай рядом с ней  пирамид из бутафорских ядер, предназначалась бы (имейся у неё запальное  отверстие) для ведения огня картечью и только картечью, а, вернее, тем, что  картечи предшествовало. Англичанам же было чем удивить врага.
Вот  странность: обитатели туманного Альбиона известны своей крайней косностью (существует  байка, достоверности сомнительной, зато ярко иллюстрирующая, насколько близко  порой английский консерватизм граничит с идиотизмом. Якобы в 80-х годах  XX века британский военный министр, просматривая учебный фильм о  действиях артиллерийского расчёта в бою, обратил внимание на одного из  пушкарей, который, нахально положив с прибором на суетящихся товарищей,  удалился в сторону и предался самому любимому у солдат, но редко выпадающему на  их долю занятию – ничегонеделанию. Никто из окружения министра вразумительно  объяснить поведение рядового не смог. Начали разбираться. В итоге обнаружилось:  солдат не бездельничал, как могло показаться стороннему наблюдателю, он «держал  лошадей», ибо, несмотря на то, что о конной тяге британская артиллерия забыла с  конца сороковых годов, в составе каждого расчёта сохранился ответственный за  то, чтобы на время стрельбы отвести виртуальных лошадок подальше и там холить  да лелеять, пока не придёт черёд менять позицию орудия ),  а как призадумаешься… Танками они первые обзавелись, и паровозы они изобрели, и  в хаки с их почина мир обрядился. Как у британцев одно с другим уживается, -  поди, пойми. В общем, наполеоновских орлов им тоже нашлось чем шугануть.  Шрапнелью и ракетами.
Мысль  создать снаряд для поражения живой силы более совершенный, нежели картечь,  овладела артиллерийским офицером Генри Шрапнелем ещё в годы учёбы в Королевской  Военной академии. Все средства, всё свободное время юноша отдавал  изобретательству, и в 1784 году его усилия увенчались успехом. Его творение  представляло собой полое ядро, начинённое пулями и порохом. От картечи снаряд  Шрапнеля отличало наличие запальной трубки. При выстреле порох в ней  воспламенялся и, выгорая в полёте, поджигал заряд в ядре. Снаряд взрывался,  пули с осколками корпуса сеяли смерть и ужас. Длина запальной трубки  регулировалась, позволяя подрывать снаряд над головами вражеской пехоты.  Эффективная дальность, в сравнении с картечью, возросла до 1100 метров.
Много  лет лейтенант Шрапнель обивал пороги кабинетов, и лишь в 1803 году (он уже  получил капитана) гранаты конструкции Шрапнеля поступили на вооружение  британской армии.
Боевые  офицеры были от «шрапнели» без ума. Веллингтон рассыпался в хвалах; адмирал  Смит за свои деньги закупил сверх положенного 200 зарядов, а начальник  артиллерии «Носача» полковник Роб так отзывался об изобретении Шрапнеля:  «Невозможно измыслить ничего убийственнее…»(Бедняга! Хорошо, что он не дожил до  пулемётов и атомных бомб.)
Наградами  Генри Шрапнеля не обошли: к середине 1804 года его плечи украшали  подполковничьи эполеты, а в 1814 изобретателю назначили от правительства  денежное содержание 1200 фунтов в год.
Умер  он в 1842 году генералом. Прижизненной известности ему не судилось – очень уж  засекречено было его детище.
Тайны  тайнами, а французам после Альбуэы в 1811 году досталось два фургона с  шрапнельными снарядами. Наполеон заинтересовался английской новинкой, после  применения которой британцы порой брали в плен французских солдат живыми и  невредимыми, но лёжащими без ума от страха. Личный контроль императора не  помог: до конца войны наполеоновским спецам не удалось наладить выпуск  шрапнели.

Запуск ракет Конгрива с треног. (Современная реконструкция)  
Ракеты  Конгрива подробно описаны в романе «Враг Шарпа». Дополню Бернарда Корнуэлла  парой деталей. Репутацией в войсках они пользовались самой дурной, так как  случаи удачного применения согласно старой шутке про плотника хватит обоих  пальцев на руках посчитать: бомбардировка Копенгагена да Лейпциг (где они произвели  на французскую пехоту действие, точно воспроизведённое во «Враге Шарпа»).  Неудач было гораздо больше. Достаточно упомянуть, что под Кадисом в 1810 году  часть пущенных с португальских позиций ракет ударила по португальцам же.
Чёрный  порох годился для фейерверков, но не очень подходил для боевых ракет. До  создания же бездымного пороха оставалось семь десятков лет, в которые уложилась  поразительно быстрая в сравнении с предыдущими столетиями эволюция  огнестрельного оружия. Капсюльное (в «Мести Шарпа» стрелок дуэлирует с моряком  Бампфилдом на капсюльных пистолетах, которые от кремневых отличались способом  воспламенения основного заряда; вместо пороха применялись лепёшки из ударного  состава, похожие на привет из нашего детства – пистоны) сменило кремневое, а,  так как усовершенствованные нарезные капсюльные ружья заряжались с той же  скоростью, что и гладкоствольные, вторые стали достоянием истории. Капсюльные  винтовки превратились в казнозарядные, уступили место игольчатым (где заряд  прокалывался по всей длине иглой). Появление унитарного патрона в металлической  гильзе подписало смертный приговор игольчатым винтовкам (А ведь история  развития огнестрельного оружия вполне могла пойти по иному пути. Ещё в 1808  году наполеоновский офицер швейцарского происхождения Самюэль Поли изобрёл  казнозарядное ружьё с откидным затвором, автоматическим взведением курка и  экстракцией, под унитарный патрон в бумажной гильзе с металлическим поддоном  собственной системы. 2 января 1813 года генерал Савари, герцог де Ровиго,  доложил Наполеону, что разработка Поли при калибре 16,6 мм даёт в минуту 22  выстрела, а дальнобойность и кучность у неё в два раза выше, чем у армейских  ружей. Наполеон изъявил желание лично ознакомиться с диковиной, однако вскоре  Франции в очередной раз объявила войну Пруссия, затем Австрия, и Бонапарту  стало не до новинок, сколь бы революционны они ни были. Швейцарский умелец умер  в 1817 году в безвестности, а лавры изобретения унитарного патрона достались  его подмастерьям Николасу Дрейзе и Казимиру Лефоше ), а создание во второй  половине XIX века бездымного пороха окончательно  сформировало огнестрельное оружие в том виде, в коем мы знаем его сейчас.  Уничтожение человека человеком вышло на новый уровень.
Уровень  тридцатишестиствольной установки “Metal Storm”, способной  выпустить в минуту миллион пуль, и авиационной пушки ГШ-6-23М, за ту же минуту  изрыгающей десять тысяч двадцатитрёхмиллиметровых снарядов. Уровень, с высоты  (с высоты ли?) которого кровавые наполеоновские войны кажутся рыцарскими и  умильно игрушечными.

ВЕРА  ШАРПА 
  
Стрелок  Ричард Шарп надеялся только на себя и свою удачу. К Богу он был равнодушен. Мы  с вами не видим ничего странного в равнодушии стрелка Ричарда Шарпа к религии,  но окружающих он, должно быть, здорово удивлял, ибо окружали его люди верующие:  католики, пресвитериане, англикане, методисты… Харпер – католик, это,  более-менее, понятно. Генерал-майор Нэн – пресвитерианин, которому англиканский  армейский капеллан шлёт циркуляр об искоренении в армии методистской ереси, а  методистов в войсках – пруд пруди (взять потерявшего под Бадахосом глаза сержанта  Рида)… Кто они, и какая меж ними разница? Попробуем разобраться.

Ab  ovo. 
Ранняя  христианская церковь признавала лишь одного единого главу, - Иисуса Христа. На  земле же ею управляли епископы, к некоторым из которых прислушивались больше: к  римскому, например, или константинопольскому. Римская империя была в те дни  разделена на две части, Восточную и Западную. После падения под ударами  варваров Западной Римской империи епископы «вечного города» решили «разгрузить»  Иисуса Христа и взять заботу о церкви в свои руки. Так у Спасителя появился наместник  на земле, римский папа, объявивший себя начальником всех христиан. (В  стремлении доказать своё право верховодить папы не брезговали и откровенными  подделками, вроде «Исидоровых декреталий», сборника церковных «документов» с 77  г. н.э. Из них следовало, что папа получил всю полноту власти во Вселенской  церкви от самого апостола Петра, а предстоятели Поместных церквей пользовались  властью, данною им папой. Фальшивка была сляпана грубо. В этих декреталиях папа  Виктор  I (189-199 гг  н.э.) переписывается с Феофилом Александрийским ( V  век н.э.), ничуть не смущаясь тем, что его адресат родится через двести лет;  епископы первых веков на голубом глазу цитируют латинский перевод Библии,  сделанный блаженным Иеронимом (славянином, по некоторым сведениям) в 405 году;  другие епископы, жившие во времена гонений на христиан, когда собственности у  церкви ещё не могло быть, высказывают беспокойство покушениями мирян на церковное  имущество. ) Восточная церковь с Римом не согласилась.  В понимании православных меж Богом и верующим посредников быть не может, а  Патриарх, московский ли, константинопольский, не «министр по делам православной  церкви», каковым пытаются представить его средства массовой информации, и не всевластный  президент архаичной фирмы по выкачке бабла из боговеров-лохов. Патриарх, он  всего лишь самый авторитетный из епископов Поместной церкви. Христианство  раскололось. Папы римские быстро прибрали Запад к рукам, норовя диктовать свою  волю светским государям. Власть – сладкий кус, и порой папскую тиару напяливало  на себя одновременно несколько человек, осыпая друг дружку проклятиями и анафемами.  Престиж церкви падал. Недаром, как точно подметили авторы умного учебника по  истории Средних веков И.А. Мишина, Л.Н. Жарова и А.А. Михеев, у нас народные  восстания поднимались «за правильного царя», а в Европе – «за правильную веру».  Аппетиты папства росли, и с течением времени преемники апостола Петра присвоили  себе право за деньги подселять грешников в рай. Звалось это чудо  «индульгенциями». Смысл в чём? Католики считали, что спастись можно, лишь  совершив некоторое количество добрых дел. Сколько, Бог весть. Обычному  человеку, во всяком случае, не до совершения добрых дел. Однако на заре времён  святые угодники совершили огромное количество добрых дел, создав некий «банк  сверхдолжных заслуг», и папа, в качестве президента этого банка, может за  определённую сумму выделить часть заслуг убийце, вору или насильнику, обеспечив  их тёпленьким местечком в раю, а не положенным горяченьким в аду. Народ  возмутился.
31  октября 1517 года монах-августинец Мартин Лютер прибил к дверям церкви в  Виттенберге 95 тезисов против торговли индульгенциями, положив начало  Реформации. Лютер отвергал непогрешимость папы, уравнивал мирян со священниками  и учил, что на папу римского рассчитывать смешно, спастись человек может лишь  верою в Господа. Швейцарец Жан Кальвин пошёл дальше. По его мнению, спастись  сам человек не может ни с помощью добрых дел, ни с помощью папы, ни с помощью  веры. Господь, говорил Кальвин, заранее предопределил, кто спасётся, а кто нет,  и, хоть ты тресни, изменить этого не в силах. Но как узнать, куда тебя  определил Бог? И Кальвин в запале борьбы с папством сам не заметил, как вывернул  христианство наизнанку. Согласно его воззрениям, узнать, куда определил тебя  Господь, легко. Спасённым Отец Небесный уже здесь являет знаки Милости Своей. А  знаки простые: здоровье, успех и, конечно, богатство. Забавно у Кальвина вышло:  традиционное христианство было религией бедных («Легче верблюду пройти в  игольное ушко…» и так далее), кальвинизм стал религией богатых. Настолько  религией богатых, что в некоторых общинах разорившегося купца переставали  пускать в церковь, а с бедностью боролись, вешая бедняков (чего их жалеть, их  сам Господь проклял). Кальвина мы с вами ещё вспомним.
Жан Кальвин правил некоторое время в Женеве. В городе были запрещены  азартные игры, пение нерелигиозных песен. Каждая минута жизни горожан  контролировалась властями. Запрещалось возвращаться домой позже девяти часов  вечера. Супружеская неверность каралась смертной казнью. Смертной казни могли  подвергнуть ребёнка за непочтительное отношение к родителям. На свадьбах не  допускалось никакой музыки. Были запрещены театры и беллетристика. Ничто не  должно было отвлекать людей от работы. Даже Рождество было рабочим днём. Умный  мошенник Вольтер говорил о Кальвине, что тот открыл двери монастырей не для  того, чтобы выгнать оттуда монахов, а для того, чтобы загнать туда  человечество. 
   
Англиканство. 
Пока  на континенте разгоралась Реформация, в Англии властвовал тихий и незлобивый  король Генрих VIII, в силу кротости характера перебивший  народу раза в три больше, нежели наш Иван Грозный (как гласил французский  словарь Ларусса издания 1903 года: «прозванный за свою жестокость Васильевичем» ).  Генриха папизм устраивал от и до, его именем даже подписан трактат,  направленный против Лютера. Папа, в свою очередь, удостоил Генриха за поддержку  титулом «Вернейшего чада Апостольского Престола». Жили бы они душа в душу, кабы  не слабость короля. Очень уж он любил жениться. Первый раз жениться легко, второй  раз сложнее. Развестись ведь надо. Церковь на разводы смотрела косо и  заупрямились. Женилка у Генриха чесалась всё сильнее (на Анну Болейн, которую  он потом обезглавит вместо развода), а папа артачился. Женилка победила. В 1532  году по настоянию Генриха Синод епископов Англии постановил признать английскую  церковь независимой от Рима, а примас (первенствующий епископ) Томас Кранмер  разрешил королю развестись с Екатериной Арагонской и жениться на Анне Болейн.  Спустя два года парламент специальным актом подчинил английскую церковь  непосредственно королю. Монастырские земли были конфискованы в пользу казны.  Вероучение осталось неизменным до смерти короля. Сменивший его на троне Эдуард VI был ребёнком, и Кранмер начал обильно разбавлять англиканство  кальвинизмом (у примаса имелись личные причины способствовать отпадению  английской церкви от Рима. Католические священники соблюдали безбрачие, а  Кранмер, ещё не будучи  архиепископом, тайно обвенчался с некой дамой.  Англиканство поначалу сохранило целебат для клира, и Кранмер просто вынужден  был толкать его в пучину протестантства) До конца довести не успел. Царственный  мальчик умер, и бразды правления перешли к дочери разведёнки Екатерины Арагонской,  к Марии Тюдор (в истории осталась также под именем «Кровавая Мэри». Коктейль  назван именно в её честь). Мария, исповедовавшая чистое католичество, заставила  парламент в 1554 году, как детей малых, на коленях просить прощения у папского  легата, а Кранмеру его роли в мамкином разводе и церковном расколе не простила.  Сожгли примаса вместе с другими обновленцами. Убила королеву ложная  беременность, в которой историки усматривают кисту яичника или рак матки, а  протестанты – Божью десницу. Наследница Марии, её сестра Елизавета I Девственница (девственница, менявшая любовников, словно перчатки)  восстановила англиканство, и прижала католиков (их обложили высокими налогами,  переход в католичество карался смертью, как государственная измена. О положении  католиков уже во времена Шарпа см. главку об Ирландии и Шотландии в разделе  «Родина Шарпа»). Недолгая католическая реставрация пошла на пользу  англиканству, остановив процесс его кальвинизации. Англиканство, одна из  двух  государственных религий Великобритании, фактически осталось католичеством без  папы, а, поскольку одним из главных препятствий на пути воссоединения  католической и православной церквей до II Ватиканского  собора 1965 года являлся как раз папа, то к началу XX века  отношения между англиканской и нашей православной церквями потеплели до такой  степени, что всерьёз велись переговоры об объединении. С нашей стороны в них  участвовали А.С. Хомяков и святитель Филарет Московский. Революция помешала.
Главой англиканской церкви раньше был король, ныне – парламент. Что это  значит? Это значит, что малейшие изменения в вероучении и богослужении должны  одобряться большинством голосов людей, среди которых имеются и атеисты, и  мусульмане, и иудеи, и католики. 
Повторюсь,  англиканство – одна из двух государственных религий Великобритании. Какая  вторая?
Пресвитерианство.
   
Пресвитерианство. 
Сам  того не желая, любвеобильный Генрих VIII введением  англиканства канализировал (хорошее слово, да?) недовольство католицизмом в  Англии. При Елизавете I лишь самые упёртые кальвинисты  продолжали требовать очищения церкви от остатков «папизма», за что этих  твердолобых товарищей прозвали «пуританами» (от латинского “purus”, «чистый». О пуританах отдельный рассказ). Соседям англичан  шотландцам (а Шотландия в то время – независимое государство с собственным  королём и враждебной Англии политикой) повезло меньше. Тамошний монарх Яков V  римскому папе и церкви-маме не изменял. Наоборот, он громко  провозглашал, де, будет биться с проклятыми еретиками не живот, а на смерть.  Под шумок же Его Величество, весьма нуждавшийся в деньгах, отбирал у монастырей  их владения, а боролся с протестантизмом так вяло, что под знамёна «еретиков»  (наших старых знакомых – кальвинистов) стекались все, кому в Шотландии что-то не  нравилось. Разношёрстность честной компании сыграла в будущем положительную  роль: необходимость считаться с мнением соратников, не слишком искушённых в  богословских тонкостях, зато имеющих тяжелёньки кулачища-то, вынудила фанатиков  кое-как приспособить учение господина из Женевы к нуждам обычных людей.
В 1542  году Яков V проиграл Генриху VIII  очередную англо-шотландскую войну и от огорчения отдал Богу душу. Его вдова  француженка Мария де Гиз, регентствующая при соплюхе-королеве Марии Стюарт (не  путать с Кровавой Мэри! Та – Мария Тюдор), начала закручивать гайки и  перестаралась. В конце концов, в 1559 году вспыхнуло восстание. Мария де Гиз  кликнула на помощь соотечественников. Высадка французов заставила шотландцев  обратиться к старинным врагам – англичанам, благо к тому моменту на трон в  Лондоне уселась Елизавета I. Вторгшихся британцев  единственный раз за многие столетия в Шотландии встречали хлебом-солью. Франция  быстренько подписала с Англией мирный договор. Протестантизм в Шотландии  одержал безоговорочную победу, что в 1560 году парламент страны закрепил  законодательно. С тех пор в Шотландии государственная религия –  пресвитерианство, т. е. ветвь кальвинизма, отрицающая необходимость наличия  священников и избирающая старейшин («пресвитеров», от греч. слова «старший») из  рядов прихожан. В 1707 году Англия и Шотландия подписали Союзный Акт, и  пресвитерианство стало второй государственной религией объединённой  Великобритании.
Джон Нокс, отец шотландского пресвитерианства, с яростной проповеди  которого и началась заварушка в 1559 году, был идейным борцом против папизма.  Будучи рукоположен в католические священники, он, тем не менее, очень скоро  перебежал в стан кальвинистов и оказался замешан в убийстве кардинала Битона.  Его с приятелями схватили французские солдаты (их в Шотландии было полно  усилиями регентши Марии де Гиз). Незадачливого бунтаря отправили на галеры,  откуда он загадочным образом умудрился освободиться через полтора годика. На  родину он возвращаться не стал, поехал в Англию. Там ему не были рады. На  престоле сидел Эдуард  VI, и англиканство только  начало разворачиваться к кальвинизму, так сказать, передом, к папе задом.  Развернуться не успело, юный король скончался, трон заняла Кровавая Мэри.  Бедолаге Ноксу пришлось бежать на континент, ибо последовать на костёр за  Кранмером он желанием, пардон за дурной каламбур, не горел.  Осел в Женеве,  центре кальвинизма. Жилось ему в граде обетованном, видимо, несладко. Окружали  его сплошь единоверцы,  а последователи Жана Кальвина собрата морально  поддержать готовы в любой миг,  мошну же развязывают неохотно. От нужды башню  Ноксу сносило по-чёрному. Винил он во всех своих бедах, естественно,  царственное бабьё: Марию де Гиз и английскую королеву Марию Тюдор, и в один  прекрасный миг взял, да и накатал памфлет «Первый трубный глас противу  бесовского засилья  женщин», в коем всячески обличал захапавших власть дамочек.  Не учёл Нокс того, что в Англии уже царствовала Елизавета  I, по странному капризу природы тоже относившая себя к прекрасному полу.  Она (сдуру, не иначе) на памфлет обиделась, и надежды Нокса на синекуру в  англиканской церкви, которой он добивался (презирал англиканство от всей души, как  жалкое соглашательство, а должности добивался. Идейный борец, ничего не  скажешь. Ох, сдаётся мне, что и от галер он отвертелся подобным же «идейным»  образом), развеялись, как дым. Вменяемые друзья посоветовали нашему герою  написать королеве письмо, извиниться. Он так и сделал, но сделал по-своему.  Надо заметить, что кальвинизм, не в пример тому же католичеству или православию,  женщин людьми не считает. Католикам с православными признать слабый пол низшими  существами, - значит, признать низшим существом Деву Марию. Протестанты же  Богоматерь не почитают, и в их среде одно время велись серьёзные богословские  споры на предмет того, обладает ли женщина душой вообще. Нокс так Елизавете  по-простому и изложил. Прочитав его цидулку, Девственница чуть из платья от  злости не выскочила. Теперь единственное высокое положение, на которое Нокс мог  в Англии рассчитывать, было положение в петле на Тайбернской площади. Ему  ничего не оставалось, как вернуться в Шотландию, и мы можем с уверенностью  утверждать, что жар проповеди, воспламенившей Шотландию, в значительной мере  подпитывался углями обиды на чёртово бабье семя.      
   
Пуритане. 
Победа  учения Лютера-Кальвина в одной отдельно взятой Шотландии ободрила приунывших  английских пуритан. С другой стороны, наглядный пример построения кальвинизма с  человеческим лицом многих из них заставил призадуматься. В результате пуритане  разделились на два лагеря: пресвитериан (сторонников шотландской модели) и  индепендентов (от англ. “independent”, «независимый»). К  пресвитерианам примкнули умеренные, те, кто не утратил связь с реальностью, а  независимые от здравого смысла оказались в лагере индепендентов. И те, и другие  требовали выборности клира, замены литургии проповедью и устранения внешней  пышности: ярких облачений, церковных украшений и т.д. Пресвитериане этим  ограничивались, индепенденты шли дальше. Они жаждали отделения церкви от  государства и предоставления каждой общине права самой решать вопросы  вероучения (на основании последнего пункта некоторые авторы закатывают глазки и  умильно лепят из пуритан демократов-плюралистов, мол, добивались свободы  вероисповедания. Но заблуждаться на счёт индепендентов не стоит. Независимость  приходов трактовалась ими исключительно в рамках отделения церкви от  государства и давала гарантию, что закон будет бессильно щёлкать зубами, какими  бы методами пуритане ни спасали души паршивых инакомыслящих овец. А к паршивым  инакомыслящим овцам индепенденты испытывали столько же нежности, сколько врач  санэпидемстанции – к чумным крысам.) Между собой оба крыла не враждовали, и,  движимые порывом облагодетельствовать сограждан, хотят они того или нет,  сподобились в 80-х годах XVI века начать учреждать в  структуре официальной церкви тайные пресвитерии, благо среди сторонников обоих  направлений было немало англиканских священников. Елизавета I инициативой железной рукой привести человечество ко спасению не  прониклась, и пуританам в Англии прижали хвост. На их счастье, у Девственницы  официальных детей не было, и она назначила наследником родича, короля Шотландии  Якова VI (внука Якова V из главки о  пресвитерианстве). В 1603 году Елизавета приказала долго жить, и Англия с  Шотландией заимели единого монарха (с двойной нумерацией: как король Шотландии  он числится Яковом VI, как английский – Яковом I). Пуритане воспрянули духом и подали Его Величеству петицию, в результате  чего самодержец созвал в Хэмптон-Корте конференцию. Хотя кальвиновская идея о  предопределении и звучала для верхов англиканского духовенства ересью, они, в  общем, не были против каких-либо перемен. Однако пуритане, понимавшие  компромисс, как то, что все добровольно принимают их точку зрения по принципу  «шаг вправо, шаг влево – конвой стреляет без предупреждения», быстро довели  оппонентов до белого каления. В итоге было решено оставить всё, как есть, а к  тем, кто решениям конференции не подчинится, постановили применять строгие  меры. Пуритане начали бузить, и получили новую волну репрессий, от которых  стали разбегаться, кто куда. Кто в протестантскую Голландию, а кто в Америку  (пресловутые отцы-пилигримы, драпавшие в Новый Свет на «Мэйфлауэре», из их  числа). Вследствие того, что правительство не ставило перед собой цель искоренить  пуританство, а лишь заставить их вести себя прилично, наши друзья не только  протянули до царствования Карла I (сына Якова VI тире I), но и ухитрились встать во главе  восстания, вспыхнувшего, когда Его Величество стал зарываться. Короля пуритане  казнили (см. роман Дюма «Виконт де Бражелон»), и дорвались, наконец, до власти.  Их демократический веротерпимый режим настолько встал поперёк горла англичанам,  что те, дождавшись смерти главного жупела, Кромвеля, не замедлили сговориться с  сыном убиенного Карла I, тоже Карлом, и, посадив его на  престол под именем Карла II, дать пуританам  чувствительного пинка, вернув англиканство.
Пуритане, как истинные последователи Жана Кальвина, с подозрением  относились к детским книжкам, справедливо полагая, что всякие безыдейные  зайчики с медвежатами до добра ребёнка не доведут. То ли дело «Знамение для  детей» Джеймса Дженвея «о безболезненной и пресветлой кончине многих  богоугодных младенцев» да «Священные Эмблемы, или Тленность вещей» Джона  Баниана. А в букваре, изданном американскими пуританами, буква «К», например,  сопровождалась следующим «милым» стишком: «Ксеркс умер, хоть был он великий  царь. Умрешь и ты, и вся прочая тварь» 
   
Квакеры. 
Улучшение  чего-либо – вещь увлекательная. В процессе улучшения выясняется, что и вот эта  штука лишняя, и тот рычажок можно выломать-выкинуть… Глядишь, а улучшать-то уже  и нечего, объект улучшений кончился (Так, например, улучшили и перестроили  Советский Союз. Христианство оказалось всё же покрепче Страны Советов, его  окончательно «улучшить» пока не удалось).
Мартин  Лютер и его ближайшие последователи облущили католицизм до формулы “Sola  Scriptura”, «Только по Писанию!», отправив в утиль кроме всего  прочего то, что называется «Священным Преданием», т.е. многовековой, ведущий  своё начало от апостольских времён, опыт церкви, своего рода эталон,  позволяющий различить, какие из возникающих новых идей укладываются в рамки  христианского учения, а какие – нет (Яркий пример – Библия. В течение первых  трёх веков существования христианства по рукам ходило несметное множество  Евангелий, порой путаных и противоречащих друг другу. Опираясь именно на  Священное Предание, отцы церкви на Лаодикийском поместном соборе 364 года  отделили зёрна от плевел, Карфагенский поместный собор 419 года добавил  Откровение Иоанна, и на свет появилось Писание в том виде, в каком его мы знаем  теперь. (Полезно знать историю, на собственном опыте прочувствовал. Очень  долго я с искренним уважением относился к тем же пятидесятникам, адвентистам и  прочим неопротестантам. А как их не уважать? Они очистили веру от всего  наносного и, подобно первым христианам, живут без священников строго по Библии.  Уважал, пока во вполне светских трудах по истории Римской империи не выяснил,  что у первых христиан священники-то уже были, а вот Библии как раз не было. )
Пуританин  Джордж Фокс в начале XVII века пошёл дальше Лютера,  Кальвина и всех прочих. Ему уже и Писание не казалось чем-то необходимым.  Совсем отказаться от Библии он не мог, за такое и сжечь могли, а потому просто  объявил Писание мёртвой буквой. Рассуждал он вполне логично: Святой Дух  обладает достаточным могуществом, чтобы не прибегать к посредничеству Святого  Писания, а вдохновлять каждого человека лично. Даже в такой «мягкой» форме  понимания со стороны единоверцев-пуритан и властей он не встретил. За попытки  проповедовать истину, открытую ему, вне всякого сомнения, непосредственно  Святым Духом, Фоксу и физию чистили, и в тюрьму сажали. Тем не менее, круг его  приверженцев расширялся. Прозванные «квакерами» (от англ. “quake” – «трепетать», с лёгкой руки судьи Гервейса Беннета, которому  подсудимый Фокс в лоб заявил о том, что тот должен трепетать перед Господом, а  не заниматься всякой чепухой), сами себя они именовали «Религиозным обществом  друзей». Они провозглашали равенство всех людей, отказывались служить в армии,  платить налоги и приносить присягу. Государству, естественно, это не нравилось.  С его точки зрения, лучшим местом для дружбы таких друзей являлась тюрьма.  Квакеры потянулись в Новый Свет. (Возвращаясь к степени веротерпимости пуритан:  если англикане квакеров просто сажали за решётку, то в колониях веротерпимые  пуритане «друзей» вешали.) На их счастье, король Карл II,  не имея наличных, рассчитался по векселю с одним из богатых «друзей», Вильямом  Пенном, землёй в колониях. Туда-то квакеры и стали переселяться. Нам эта  территория известна, как Пенсильвания, «Лесная страна Пенна».
На  данный момент в мире насчитывается около 360 тысяч квакеров. У нас они  действовали (по приглашению правительства СССР, стоит заметить, также, как и  пятидесятники) с 1921 по 1931 годы. После падения Советской власти вновь  создали свой центр в Москве в 1995-м.
Название «квакеры» иногда переводят, как «трясуны», что не совсем верно  и вносит некоторую путаницу. «Трясуны» - это дословный перевод названия другой  секты,“ shakers”, ответвления квакерского движения. Возникла  секта в середине  XVIII века в Англии, объединившись  вокруг взбалмошной дамочки Энн Ли, объявившей себя, ни много, ни мало, женским  воплощением Христа. Квакеров эдакое «второе пришествие» не слишком обрадовало,  только сделать они ничего не могли: чем истина, открывшаяся Энн Ли, хуже той,  что «Святой Дух» открыл Джорджу Фоксу? Из Англии, впрочем, Энн Ли (чуть было не  написал «Дэви-Христос») выжили в Америку. Обосновалась она с приверженцами под  Нью-Йорком. От квакеров в наследство им досталось учение о равенстве всех людей  и пацифизм. Коррективы внесла вера в божественную сущность Энн Ли. Раз она –  Христос, значит, второе пришествие состоялось со всеми вытекающими. Они  считали, что живут в раю, а какой в раю секс? Никакого, в том числе и  супружеского. Излишек же сексуальной энергии сбрасывался на богослужениях  многочасовыми групповыми плясками, приводившими к трансовым состояниям, которые  (опять же в соответствии с учением квакеров) считались «Нисхождением Святого  Духа». Увы, танцы, конечно, занятие богоугодное, только детей от танцев не  бывает, а потому, хотя в лучшие времена число «шейкеров» и доходило до шести  тысяч, к настоящему моменту их насчитывается всего четыре человека. 

  
Богослужение «трясунов». Обратите внимание: все негры в заднем ряду.  Видимо, равенство всех рас перед Богом «шейкеры» исповедовали, как в той шутке  Бенни Хилла, в которой сержант собрал новобранцев и объявил: «Я не допущу здесь  расизма! Здесь нет чёрных и белых! Здесь армия, здесь все одного цвета –  зелёного! Ясно? А теперь постройтесь… Светло-зелёные справа, тёмно-зелёные  слева»   
   
Методисты. 
К  началу XVIII столетия англиканство, фигурально выражаясь,  «забурело» и «обросло жирком». Церковное начальство на многое смотрело сквозь  пальцы, что, конечно, не могло нравиться фанатикам, каких хватает в любом  движении. Знаменем таких господ стал богослов Джон Уэсли. Преподавая в  Оксфорде, он создал из числа коллег и студиозусов кружок блюстителей  благочестия. Кружковцы ставили своей целью строгое следование евангельским  заповедям (как они их понимали), соблюдение постов и жизнь без греха в соответствии  с выработанной ими методой, за что получили прозвище «методисты». Своим  первейшим долгом «веселяне» (так очаровательно их именуют дореволюционные  русские источники, ибо фамилия самого Уэсли тогда приводилась в варианте  «Веселей») полагали проповедь в тюрьмах, ночлежках, просто на площадях. В  середине века обращённых и сочувствующих стало так много, что Уэсли собрал их  на съезд, известный ныне, как «Конференция 1744 года». Там-то и обнаружилось  отсутствие в рядах веселян единства. Сам основатель тяготел к лютеровской модели,  оставлявшей человеку шанс на спасение в зависимости от его поступков. Другие,  сплотившиеся вокруг бывшего студента Уэсли по фамилии Уайтфилд, склонялись к кальвиновской  идее о предопределённости. Раскол-с. Впрочем, до кулачных боёв не дошло. Церковные  таинства, в отличие от большинства протестантских организаций, веселяне  сохранили. Для совершения таинств требуется апостольское преемство, и Уэсли  обратился к руководству англиканской церкви с просьбой рукоположить нескольких  его адептов. Получил отказ. Тогда в недрах течения возникла легенда о том, что преподобного  Уэсли во время одной из его миссионерских поездок рукоположил некий восточный православный  епископ.
Верхи  англиканского духовенства к веселянам относились с некоторой долей брезгливости,  и, если притесняли, то больше для галочки, видя в методистах, очевидно, некий  отстойник, куда прибиваются пропащие души из низов общества и вся полоумная  накипь самой церкви. При жизни Уэсли так оно и было, ибо преподобный Джон  принадлежал к той редкой разновидности улучшателей-идеалистов, которые надеются  ненасильственно, личным примером исправить недостатки объекта улучшения, и не  мыслил себя и своё детище вне лона англиканства. Увы, все мы смертны, скончался  и Джон Уэсли. Спустя всего четыре года, в 1795-м, методистская церковь  официально отпала от англиканства и сразу же принялась делиться на множество  более мелких толков, что не мешало им вести столь же широкую миссионерскую  работу, собирая обильную жатву в армии, на флоте и трущобах.
В  России до революции существовали крохотные общины методистов в Прибалтике, но с  приходом Советской власти ситуация изменилась. Одной рукой расстреливая  православных священников, «Софья Власьевна» другою зазывала всевозможных  сектантов (Почитайте «Одноэтажную Америку» И.Ильфа и Е.Петрова.  Эмигрировавшие из царской России сектанты-молокане и американский  мальчишка-баптист - вполне симпатичные ребята, классово близкие. И сравните с  попом-прохиндеем из «12 стульев». «Враг моего врага – мой друг», такова была  официальная позиция партии ). В 1921 году по приглашению большевистского  правительства на Дальнем Востоке создаётся методистская Сибирско-Манчжурская  миссия для обращения «…русского и корейского населения». Радовались они,  впрочем, недолго. Расправившись с православием, коммунисты взялись за тех, кого  ещё вчера привечали.

Слева Джон Уэсли, справа Артур (уже в бытность герцогом Веллингтоном).  Несмотря на отдалённость родства, в лицах обоих, несомненно, прослеживается  нечто… э-э… выдающееся.  
Писал  я главу «Вера Шарпа», и охватывало меня странное чувство, то ли горечь, то ли  жалость. Все эти протестантские преобразователи-улучшатели… Были среди них и  дураки, и откровенные мошенники попадались, но ведь большинство-то – люди  умные, горящие искренним желанием сделать церковь лучше, сделать христианство  чище. И каков итог их усилий? В 2010 году американские социологи Д.Деннетт и Л.  Ла Скола анонимно опросили пятерых пасторов протестанских деноминаций  (баптисты, методисты, пресвитериане, Церковь Христа Кипа Маккина и Объединённая  Церковь Христа). Выяснилось, что ни один из них не верит в Бога. А тремя годами  ранее в Нидерландах священнослужитель-лютеранин Клаас Хендриксе издал книгу под  характерным названием «Верю в Бога, которого нет. Манифест пастора-атеиста».  Одна из газет остроумно сравнила Хендриксе с вегетарианцем, который работает  мясником. Интересно, кабы Лютер знал, к чему приведёт его бунт, стал бы он  огород городить?

Раны ШАРПА 
  
«…Если  то небольшое добро, которым человечество обязано полудюжине 
 настоящих  врачей по призванию, сравнить со всем злом, творимым 
 безбрежной  массой остальных врачей, у нас не останется ни капли  
сомнения,  что было бы намного предпочтительнее, если бы в мире 
 никогда  не было врачей…»  
Герман  Бургаве, медицинское светило  XVIII века 
  
Доктор  Бургаве, умнейший человек, знал, о чём говорит. Вместе с тем, думается мне, не  стоит без нужды оглуплять и демонизировать эскулапов прошлого. Их невежество  было невежеством самой медицины той поры, в особенности медицины военной.
Когда  под ударами орд варваров рухнула Западная Римская империя, и в Европе наступили  Тёмные века, крупицы античных знаний бережно сохранялись в монастырях. Монахи  переписывали труды Галена и Цельса, монахи оперировали и лечили, пока в 1215  году IV Латеранский собор не запретил лицам духовного  звания заниматься хирургией  (мол, церкви противно пролитие крови). Противно,  так противно. Нельзя, так нельзя. Поначалу перестали оперировать клирики, вслед  за ними и светские врачи стали воротить нос от хирургии. Со временем обязанность  резать пациентов лекари спихнули на цирюльников, из числа коих впоследствии  выделились хирурги как таковые. Статус хирургов, впрочем, оставался невысок  (ещё в викторианскую эпоху врачей-терапевтов допускали в круг джентльменов,  хирургам же, как людям, «работавшим руками», путь туда был заказан. Врачей во  время визитов приглашали за семейный стол, тогда как хирурги обедали в людской,  со слугами, ведь они имели дело с травмами, зашивали раны и производили другую  «грязную» работу. Работа же врачей была «чистой», интеллектуальной – как  правило, она ограничивались исключительно назначением лекарств), а  средневековые университеты культивировали презрение к хирургии.

  
Коллеги работают в паре. Хирург лечит клиента, цирюльник бреет.  
В  крови и грязи бесчисленных войн с ранеными возились не врачи, а хирурги, но в  мирной жизни этих практиков обязывали проводить операции под надзором «истинных  лекарей» - питомцев медицинских факультетов, умевших с умным видом рассуждать о  непогрешимости Авиценны да Аристотеля. Положение собратьев по, так сказать,  «перу» во Франции смогли изменить два человека: трудяга Амбруаз Паре  (1510-1590) и любимец Людовика XIV Жан-Луи Пти  (1674-1750). Пти добился от короля создания в Париже Королевской хирургической  академии, но, увы, оказался бессилен изменить психологию коллег: хотя хирурги,  наконец, встали на одну ступень с врачами, а академия получила те же права, что  университеты, гильдия хирургов три года, с 1738 по 1741, вела тяжбу с  парикмахерами за привилегию расчёсывать и пудрить желающим парики. Революция  1789 года расставила точки над «и», окончательно стерев границы меж врачами и  хирургами.
Русь  подобного деления между «живорезами» и «пилюльщиками» не ведала, слава Богу,  как до Петра Великого, так и после. Царь-плотник сам был не прочь выдернуть у  болезного зуб-другой, да и вскрытий не чурался. За исключением Франции же с  Россией низкое общественное положение хирургов оставалось таковым до середины XIX столетия.
Можно  ли удивляться тому, насколько медленно в таких условиях развивалась медицина? Дичайшие  заблуждения владели умами хирургов, дорого обходясь пациентам. Ещё в  шестнадцатом столетии врачи заливали огнестрельные раны кипящим маслом, дабы  выжечь «отравляющий» рану порох (Штука в том, что с появлением огнестрельного  оружия хирурги обратили внимание: раны от него и осложнений давали больше,  нежели резаные, и заживали хуже. Единственное путное объяснение, найденное  тогдашними коновалами, заключалось в следующем: дескать, порох попадал в раны  вместе с пулей и чем-то там травил жертву. На деле с пулей в рану вносились  клочки одежды и грязь. Вот вам и почва для всевозможных осложнений). Примером  же того, насколько неспешно шло развитие медицины, может служить анатомия. Она и  в начале XIX века продолжала радовать пытливых  исследователей открытиями всё новых связок и мускулов, а уж выделять её в  самостоятельную науку, в самостоятельную учебную дисциплину никто и помыслить  не мог. И всё же медицина развивалась. Медленно, со скрипом двигалась вперёд,  подстёгиваемая настоящим двигателем прогресса. Нет, не ленью. Войной.
Наш  великий соотечественник Николай Пирогов определил войну, как «травматическую  эпидемию». Поди поспорь: для городка с населением в пятнадцать тысяч жителей  двести пострадавших в день – это суперкатастрофа, а ещё двести на следующий  день – инфаркт для мэра и полный паралич местной системы оказания первой  помощи. Для дивизии же в пятнадцать тысяч штыков четыре сотни раненых за двое  суток – результат не слишком активной боевой, миль пардон за каламбур,  активности.
Этих  самых раненых при условии важности сохранения плотного строя в наполеоновскую  эпоху с поля боя не выносили до конца схватки, начиная лечить и перевязывать  тогда, когда утихали последние выстрелы (то есть тогда, когда многим из сердяг,  в особенности тем, кому перебило крупные кровеносные сосуды, уже требовались  единственно услуги священника). В английской армии и после реформ герцога  Йоркского медслужба была поставлена из рук вон плохо. Тыловые госпитали  представляли собой рассадники инфекций, где судьба пациентов никого не волновала.  Солдаты боялись госпиталей, как огня, имея все основания полагать, что угодить  туда, - значит, умереть (Женщина-легенда Крымской войны, медсестра Флоренс  Найтингейл описывала английский полевой госпиталь в Балаклаве, как  многокилометровые ряды кроватей, на которых по несколько человек на каждой  лежали раненые вперемешку с обмороженными, тифозными и холерными. Вновь  прибывающих страдальцев некуда было класть, и их опускали на пол, по коему  нельзя было пройти, не испачкав ног калом, кровью и мочой. ). На батальон  имелся всего один специалист с медицинским образованием (бывало, что лишь  числился, получив место по блату и не появляясь в полку). У хирурга в  подчинении находились два фельдшера, а функции санитаров возлагались на  музыкантов подразделения (См. главу «Армия Шарпа» Один, в лучшем случае, двое  музыкантов на восемьдесят – сто человек личного состава роты), которые при всём  желании не могли успеть собрать всех раненых на полях больших сражений. Армия в  Англии не пользовалась популярностью, и эскулапы в неё шли из числа тех, кто не  сумел найти себя на гражданке, - отбросы, пьяницы, неумехи. Их личная  некомпетентность, наложенная на зачаточное состояние медицины, пациентам  доставляла немало мучений.
Не  так обстояло дело во Франции. В 1793 году будущим Главным хирургом Великой  армии Домиником-Жаном Ларреем (вспомните его, надевая летом тёмные очки, ведь  это он их изобрёл во время египетского похода Наполеона для защиты глаз  французских служивых от палящего солнца) по образцу «летучей артиллерии» были  созданы «летучие амбулансы» (от которых ведёт своё происхождение наша «Скорая  помощь»). В каждом из амбулансов состоял один хирург  I класса, два хирурга II класса, 12 хирургов III класса, 57 человек  вспомогательного персонала, имелось 12 легких повозок для перевозки раненых и 4  тяжелых повозки для перевозки носилок, перевязочного материала и  продовольствия. Хирурги на легких повозках с небольшим набором медикаментов и  инструментария следовали непосредственно за войсками и с ходу оказывали медицинскую  помощь раненым. Тяжелых вывозили в развернутые поблизости передовые пункты,  где их оперировали старшие хирурги (основной операцией была ампутация  конечностей при огнестрельных переломах). Прооперированные на передовых пунктах  раненые перевозились во временные лазареты, а оттуда в госпитали. Ларрей  был не только прирождённым организатором, отличался он также незаурядной личной  храбростью. В битве под Ватерлоо Веллингтон,  разглядев в подзорную трубу работающий прямо под пулями и осколками полевой госпиталь  Ларрея, приказал своим артиллеристам перенести огонь в сторону от лазарета и  обнажил голову в знак уважения к доблести знаменитого по обе стороны фронта  врачевателя.
В  те времена, как уже вскользь говорилось выше, сабельные раны излечивались  сравнительно легко, ибо грязь в них попадала редко. Отмечены случаи, когда  больной выздоравливал после дюжины сабельных ударов. Резаные и колотые просто  зашивались и перевязывались. Личинки для очистки ран от поражённых некрозом  тканей применял, кстати, в то время не только Харпер. Прибегали к их услугам и  дипломированные доктора. Огнестрельные ранения в туловище были сопряжены с  дальнейшими осложнениями, ибо с пулей в рану проникали куски ткани, земля. В  процессе нащупывания и извлечения пули несчастный терял много крови, а от  болевого шока мог и вовсе загнуться, так что глубоко засевшие пули хирурги  предпочитали не трогать (обеспечивая в будущем пациенту, буде выживет, все  прелести хронического отравления свинцом). При огнестрельных повреждениях  конечностей, если пуля задевала кость, страдальцу из-за обилия в ране осколков  костей гарантировалась гангрена. Восемьдесят пять процентов раненых умирало от  гнилостных, гнойных и гангренозных осложнений операционных ран. От них,  родимых, скончались и наш Багратион, и французский маршал Ланн (оба получили  отнюдь не смертельное в наши дни ранение нижних конечностей). Единственным  способом избежать хотя бы заражения крови хирурги считали скорейшую ампутацию.  Был её горячим приверженцем и Ларрей. Именно на ускоренную доставку раненых к операционному  столу были направлены усилия Доминика-Жана по формированию амбулансов. В  Бородинском сражении Ларрей провёл на ногах тридцать шесть часов, оперируя, и  произвёл более двухсот ампутаций. А сколько таких сражений было в его жизни,  подсчитать трудно. О Ларрее говорили, что он «…обезножил Францию». Впрочем,  теория быстрой ампутации господствовала и в армиях других стран, в том числе в  английской. Британских хирургов от прочих отличала одна особенность: ради  экономии времени они не выкраивали участок кожи перед ампутацией для того,  чтобы в дальнейшем покрыть им культю. Экономия стоила порой их больным жизни:  очень часто кончалось всё той самой гангреной. Лишь после 1852 года теория  быстрой ампутации уступила место «сберегательному методу лечения» Пирогова с накладыванием  на перебитую конечность гипсовой повязки. (Даже столь скрупулёзный  сочинитель, как Бернард Корнуэлл, не застрахован от неточностей. В оригинальном  тексте романа «Месть Шарпа» именно гипс французский доктор накладывает стрелку  на повреждённую выстрелом Люсиль конечность, хотя действие происходит в 1814  году, и до изобретения Пироговым гипсовой повязки тридцать восемь лет.  Другой  пример: книга «Враг Шарпа». Немцы поют над могилой погибших товарищей старинную  солдатскую песню « Ich  hatt’ einen   Kameraden». На дворе 1812 год, песня не только не успела  стать старинной, песни-то ещё нет. Есть стихотворение Людвига Уланда,  написанное три года тому. На музыку его положит Фридрих Зильхер в 1825 году.  «Блохи» подобного рода для переводчика сущее наказание. Что делать? Давать  «Прим.пер.», значит, подрывать у читателя доверие к автору и рвать нить  повествования, а рвать, по моему глубокому убеждению, позволительно лишь в том  случае, когда без дополнительной информации читатель упустит какие-то нюансы. «Блоху»,  конечно же, можно исправить тишком, но имеет ли право переводчик лезть грязными  ручонками в чужой текст? Кроме того, нельзя списывать со счётов возможность  собственной ошибки и наличия у переводимого автора более точных сведений. Тот  же Пирогов поначалу использовал не гипсовые повязки, а изобретённые бельгийцем  Сетеном в 1834 г. крахмально-клейстерные. В конце концов, при переводе я «гипс»  всё-таки заменил неким расплывчатым «лубком», а песню оставил как есть,  рассудив, что любителей немецкого романтизма среди читателей немного, а знатоки  истории медицины попадаются. )
О  столбняке и прочих инфекциях никто понятия не имел. По степени изгвазданности  рабочего фартука хирурга засохшей кровью с гноем судили о профессионализме  коновала. Дефицитный перевязочный материал переходил от раненого к раненому без  стирок и дезинфекции, как боевое красное знамя, до полного истрёпывания  (стирать и кипятить его фельдшеров обязал всё тот же Пирогов). Готовя увечного  к операции, полевой хирург исследовал раневой канал грязным пальцем или не  менее грязным зондом, и предложение помыть руки воспринял бы, как личное  оскорбление. Не преувеличиваю. В середине девятнадцатого столетия венгра  Земмельвейса, работавшего с роженицами, именно за предложение мыть руки перед  операциями коллеги затравили и довели до сумасшедшего дома, хотя смертность  среди его пациенток снизилась в разы. Лишь в 1867 году (Земмельвейс был ещё  жив) англичанин Дж. Листер применил для уничтожения микробов в ране и обработки  соприкасающихся с ней предметов 2-5% раствор карболовой кислоты.

Из медицинского пособия 1764 года издания. Мне почему-то кажется, что  пациент на рисунке уже отдал Богу душу. Ну, не может человек, даже усосавший с  литр рому, сидеть так спокойненько, пока ему отчекрыживают ногу.  
Список  обезболивающих препаратов ограничивался спиртным. Больного перед операцией  глушили ромом или джином, как рыбу динамитом, и под его вопли ковырялись в  теле. В 1844 году американский дантист Горацио Уэллс обнаружил, что закись  азота («веселящий газ») работает лучше спиртного. Опробовав веселящий газ на  собственных пациентах, Уэллс договорился продемонстрировать его чудесные  свойства бостонскому хирургу Джону Уоррену, но успехом «презентация» не  увенчалась, а спустя два года тому же Уоррену другой дантист, Уильям Мортон,  предложил испытать в качестве анестезии серный эфир. Уоррен под эфирным  наркозом 16 октября 1846 года удалил опухоль и остался доволен новинкой. Серный  эфир начал победное шествие по миру. Уже в 1847 году наш Пирогов применяет  эфирную анестезию, оперируя раненых при осаде Салты (в Дагестане) солдат, и в  том же году шотландец Симпсон осчастливливает человечество хлороформом. В 1853  году изобретены полые иглы для инъекций, но эксперименты с местной анестезией  приносят плоды лишь после синтезирования в 1885 кокаина. В 1905 году кокаин  сменяется менее ядовитым новокаином.

В начале   XX века кокаин свободно  продавался в аптеках, как средство от зубной боли, а героин фирма «Байер»,  выпустившая аспирин, рекламировала, как лекарство от кашля для детей.  
Ричард  Шарп – удивительно везучий человек. Его рубили, протыкали, стреляли в него из  пистолетов и ружей, а он выживал. Выживал вопреки всем достижениям тогдашней  медицины. Как гласит старый анекдот: «Медицина бессильна, если пациент  по-настоящему хочет жить»
Скорость ампутации была главным показателем мастерства хирурга.  Шотландский врач Роберт Листон однажды ухитрился ампутировать ногу за две  минуты. Однако при этом он оттяпал пальцы ассистенту и задел ножом наблюдателя.  Больной вскоре умер в больнице от заражения крови, ассистент Листона – от  гангрены, а наблюдатель ещё во время операции – от разрыва сердца. Коллеги  Листона шутили, дескать, это первая в истории операция, завершившаяся  трёхсотпроцентным смертельным исходом. 
   
Сифилис. 
Сифилитиков  в романах о Шарпе полным-полно. Неудивительно, ведь, по прикидкам некоторых  исследователей, сифилисом в начале XIX века было больно до  пятнадцати процентов европейцев. Страшная цифирь, однако ей далеко до  показателей XVI столетия, когда эта зараза впервые обрушилась  на Европу. Почему именно в шестнадцатом, учёные спорят до сих пор. По одной  версии, сифилис завезли матросы Колумба с американского континента, по другой –  пакость портила европейцам кровь ещё со времён античности, а из Америки завезли  более гадостную форму, которая мутировала под действием местной родни. Как бы  то ни было, сифилис стал СПИДом шестнадцатого века. Уже в 1530 году итальянский  врач Джироламо Фракастро публикует (в стихах!!!) сочинение «Сифилис, или о  галльской болезни». Главный герой поэмы, пастух Сифил (в переводе что-то вроде  «свинолюб»), за дерзость наказан богами постыдной болезнью. Предложенное  Фракастро название «сифилис» быстро прижилось, а к нашему времени полностью  вытеснило когда-то равноправное «люэс» (от лат. “lues” –  хворь). О самой хворобе долгие века ни черта не знали, впрочем, как и о прочих  венерических радостях.  Земляк и почти современник Шарпа, светоч английской  медицины Джон Хантер был так уверен, что гонорея и сифилис – это одно и то же  заболевание, что в 1767 привил себе в головку полового члена гной из уретры  больного гонореей. Вероятно, донор, как часто бывало, болел ещё и люэсом, но в  скрытой запущенной форме, так что возникший на месте прививки сифилитический  шанкр Хантер посчитал достаточным доказательством свей правоты, оставил  описание, и эскулапы еще семьдесят лет следовали в русле теории островитянина,  пока француз Рикор серией опытов над смертниками начисто не опроверг её. Рикор  с 1831 по 1837 заразил 700 приговорённых к смерти преступников сифилисом, 667 –  гонореей, и ни в одном из случаев не симптомы второго заболевания не  проявились.
Лечением  хворобы, поражающей столь неприличные части человеческого тела, врачи (см.  начало главы «Раны Шарпа») брезговали. Оно, наверно, и к лучшему. Хирурги-то и  с анатомией знакомы были накоротке, и практики у них было побольше. Правда,  занесло их не в ту степь. Отдельные умники предлагали лечить люэс, привязывая к  половым органам мёртвых цыплят, но большая часть хирургов отдавала предпочтение  рецепту, освящённому временем. Кожные болезни издавна врачевали ртутью, оттого  и для сифилиса её сочли подходящей. Тот самый Джованни де Виго, что являлся  одним из авторов теории отравления огнестрелов пороховым ядом и энтузиастом  прижигания кипящим маслом, предложил втирания ртути, как главную панацею против  люэса. Идея нашла множество поклонников. Как только ртуть ни применяли! Её  толкли в ступке с серой, скипидаром, сливочным маслом, даже с живыми лягушками  и змеиной кровью. Пациента натирали полученной мазью и пропаривали сухим паром.  От ртути начиналось обильное слюноотделение (особенно безжалостные врачеватели  требовали, чтобы больной выделял в сутки до двух литров слюны), жизни  несчастных уносило обезвоживание, сердечная недостаточность или ртутное  отравление. У редких же выживших болезнь переходила во вторичную или третичную  стадию. Тут стоит объяснить, что первичная стадия с язвами развивается и сама  собой исчезает в течение месяца-двух после заражения, а вторичная и третичная  могут проявиться спустя годы. К XIX веку методы лечения стали  более гуманными, но в основе их лежала всё та же ртуть. В Италии, например,  ртутной мазью пропитывалось некое подобие семейных трусов, кои больному  прописывалось не снимать сутками. Прочий мир довольствовался  «антивенерическими» ртутными клизмами, каломельными пилюльками и спиртовым  раствором сулемы (дихлорида ртути) для приёма внутрь. При этом симптомы  отравления ртутью без тени сомнения относили к проявлениям сифилиса. О том,  насколько ртуть опасна, не мне вам рассказывать: телевизор через день на плетень  талдычит о школе, закрытой из-за разбитого градусника, или квартире, из которой  эвакуированы жильцы. Тем не менее… Никогда не задумывались, почему у Кэролла в  «Алисе» сумасшедший именно шляпник? Не сапожник, не кровельщик? В XVIII-XIX вв. при изготовлении войлочных шляп  использовался нитрат ртути, и подолгу контактировавшие с ним мастера получали  тяжёлые отравления. В Англии той поры существовало устойчивое выражение:  «Безумен, как шляпник». Кроме эксцентричного поведения отравление ртутью  вызывает понос, рвоту, потерю вкуса и обоняния, нарушения ритма сердечной  деятельности, а в тяжёлых случаях – мучительную смерть. Одна из версий гибели  Моцарта – отравление ртутью в результате попытки самоизлечиться от сифилиса. В  конце XIX века от ртути отказались, но замена оказалась  ещё хуже, - соли мышьяковой кислоты и висмута. Лишь в 1906 году немецкий  микробиолог Август фон Вассерман создал методику диагностирования люэса,  которая применяется и в наши дни. Так как она выявляет наличие в исследуемом  образце крови наличие антител к возбудителю болезни, то не стоит радоваться,  получив положительную реакцию Вассермана: раз есть антитела, значит, в вашей  крови имеются и те, с кем эти антитела борются. Проще говоря, вы больны. Ничего  страшного в этом нет. С изобретением антибиотиков от люэса не только лечатся,  но и вылечиваются, а, если вы тщеславны, возможно, вам будет лестно сознавать,  что, подхватив «сифон», вы пополнили собой тёплую компашку, в которую входили  такие мэтры, как Мопассан, Гоген, Ницше и Петр I.

  
Иван Грозный (реконструкция  М.М.Герасимова по черепу). Анализ останков  царя выявил содержание в них ртути, в несколько раз превышающее норму. Открытие  позволило учёным не только выдвинуть предположение о жравшем царя сифилисе, но  и объяснило психическую неуравновешенность, коей отличался во второй половине  жизни Иван Васильевич.  
   
Чахотка. 
Не  в пример сифилису, о котором в приличном обществе не упоминали, туберкулёз в  начале XIX столетия был окутан романтическим флёром.  Чувствительные барышни вздыхали вслед Шопену: «Ах, как красив он в своей  одухотворённой чахоточной бледности!» Распространилось убеждение, что чахоткой  заболевают те, кто пережил глубокую личную драму, и литераторы, дабы  подчеркнуть трагичность судьбы героя или героини, принялись наперебой заражать  их туберкулёзом («Дама с камелиями» Дюма, «Шагреневая кожа» Бальзака, список  можно продолжать до бесконечности) Простой люд смотрел на хворь гораздо трезвее.  Того же Шопена, отправившегося лечиться от чахотки в Испанию, не пустили на  пароход в порту Майорка, а хозяин гостиницы в Барселоне распорядился сжечь все  вещи и мебель в номере, где останавливался больной композитор, отнеся расходы  на его счёт. Если сифилисом БОЛЕЛИ пятнадцать процентов жителей Европы, то от  чахотки УМИРАЛ каждый седьмой. Единственное лечение, которое давало хоть  какой-то положительный эффект – смена климатической зоны. В 1882 году немец  Роберт Кох выделил возбудителя болезни, ту самую «палочку Коха». В начале XX  века Шарль Манту и Феликс Мендель предложили внутрикожную пробу  для раннего выявления инфицированных людей (да-да, та самая «Проба Манту»).  Полное же излечение от туберкулёза стало возможным лишь после открытия  Зельманом Ваксманом в 1943 году второго после пенициллина антибиотика –  стрептомицина. Любопытно, что первые несколько лет применения стрептомицин был  настолько эффективен, что положительный результат давало использование даже  смыва с ёмкости, где до этого находился лиофизат препарата.
Премьера оперы Верди «Травиата» по сюжету «Дамы с камелиями» 6 марта  1853 года в Венеции провалилась. Не в последнюю очередь в провале была повинна  исполнительница партии главной героини. Дама, как и все оперные дивы, обладала  внушительными формами, вследствие чего зрители так и не смогли заставить себя  поверить в то, что главная героиня действительно умирает от чахотки. 

   
Оспа. 
Оспа,  точнее, вирус, близкий к оспе верблюжьей, объявился на Ближнем Востоке в  аккурат на заре нашей эры. В IV  веке он пачками отправлял  на тот свет китайцев, а в 767 году выморил треть населения Японии. Европу он  тоже вниманием не обошёл. В VI столетии оспа  свирепствовала в Византии, а оттуда заразу разнесли северо-западнее то ли  купцы, как позже чуму, то ли арабы (тех сабля аж до Испании довела). Уже  викинги во время похода 846 года на Париж принимают усиленные меры по борьбе с  распространением оспы в своих рядах (в основном, убивая заразившихся и тех, кто  с ними контактировал). Оспа считается опаснее «чёрной смерти». Та накатывает  временами, а оспа отличается завидным постоянством, у немцев вон и поговорка складывается:  «Никто не избежит любви и оспы». Выживает после оспы, правда, больше бедняг,  нежели после чумы, но только вот с любовью у этих немногих становится негусто…  Морда больно шашелем побита. Во Франции полиция ещё в конце XVIII века при розыске преступника указывала, как особую примету: «Знаков  оспы не имеет». С другой стороны, битые оспой лица прекрасных дам тех веков,  полагаю, сыграли свою роль в развитии косметики. На Востоке, где женская  красота была товаром, ещё в VIII веке додумались до  вариоляции. Малолетним девчушкам, дабы сберечь их будущую красоту для гаремных  утех, прививали на тело оспенный гной из созревшей пустулы больного. Дитя  заболевало лёгкой формой, и вирус был больше не страшен. Британский посол в  Турции привил в 1717 году трёх своих детишек, и по возвращении на родину его  супруга превратилась в пламенную поклонницу данного метода. За восемь лет в  Англии было привито 845 человек, из которых 17 (неприятный сюрприз!) всё же  отдали Богу душу. Вариоляция оказалась небезопасной и была запрещена. Однако на  смену ей уже спешила вакцинация. Во второй половине XVIII  столетия наблюдательные люди приметили и связали между собой разные, на первый  взгляд, факты. Во-первых, оспой реже болели доярки. Во-вторых, кавалеристы  болели реже пехотинцев. Кавалеристы имели дело с лошадьми, доярки – с коровами.  Кони и коровы болели так называемой «коровьей оспой», и часто заражали людей.  Несколько энтузиастов независимо друг от друга нарочно заразились «коровьей  оспой», и, хоть из шкуры потом вон лезли, заразиться оспой человеческой им не  удалось. Энтузиастов, впрочем, учёные мужи не слушали. Кто энтузиасты такие,  чтобы их слушать? Дремучий хуторянин да учителишка. В 1796 году в бой вступила  тяжёлая артиллерия. Изучавший оспу более тридцати лет врач Дженнер в присутствии  коллег и свидетелей привил восьмилетнего мальчика материалом коровьей оспы.  Проведённая спустя месяц попытка заразить подопытного сорванца человеческой  оспой успехом не увенчалась. Так что те из вас, кто родился до 1980 года, могут  с гордостью пощупать плечо. Там у вас не просто оспинка. Там шеврон за победу  человека над страшной болезнью. К тому же в точности такой «шеврон» носили  Ричард Шарп и Патрик Харпер, ибо с 1800 года вакцинация обязательна в  английской армии и флоте. Население прививать поголовно начали в Баварии с 1807  года. Примеру баварцев последовали прочие немцы. Французы же долго ещё считали  оспопрививание дурной блажью, и это дорого им обошлось: во время  франко-прусской войны 1870-1871 гг. во французской армии потери от разразившейся  эпидемии оспы составили 23 тыс. 400 солдат, а в привитой прусской – всего 278.

Перед вами герб дворянского семейства Оспенных. Герб и звание были  пожалованы основателю рода Александру Маркову Екатериной Великой в  ознаменование того, что 21 ноября 1769 года у него был взят оспенный материал  для вариоляции самой императрицы и Великого князя Павла Петровича с супругой.  
   
В жизни герцога Веллингтона с оспой связана весьма романтическая  история. Перед отъездом в Индию молодой офицер ухаживал за Кэтрин Пэкингхэм,  дочерью лорда Лангфорда. Несмотря на то, что папенька девушки был против,  влюблённые поклялись в верности друг другу, с чем Артур и отбыл навстречу славе  (и встрече с Шарпом, если соотносить события с реальностью романов Корнуэлла).  Спустя девять лет овеянный пороховым дымом герой вернулся на родину и  обнаружил, что за время его отсутствия невеста переболела оспой, и её нежные  ланиты теперь похожи на сыр. Кэтрин, сознавая собственную непривлекательность,  торжественно освободила жениха от данного им слова, но будущий победитель Наполеона  проявил присущие ему твёрдость характера и благородство. Свадьба состоялась, и  они, как в сказках, прожили долго и счастливо. 

  
Санитария  и гигиена. 
Европа  до конца XIX века была местом не слишком ароматным, и  Англия не являлась исключением. Если в замках ещё имелись примитивные сортиры  (именуемые, кстати, «гардеробами»), где в рамках борьбы с насекомыми  развешивалась одежда (считалось, что вонь убивает вшей и блох), а в сельской  местности рыли выгребные ямы, то в городах подобные роскошества большей частью  отсутствовали. На улицах справляли нужду везде, где заблагорассудится, а дома  пользовались для этого ночными вазами (во времена Шарпа внутреннюю поверхность  горшков украшали портретами Наполеона, чтоб знал тиран, как крепок английский  дух!). Вазы опорожнялись или в камин, или через окна прямо на улицы, причём, в  отличие от Парижа, где закон обязывал предупреждать прохожих криком:  «Осторожно, вода!», в Лондоне существовали специальные сторожа, в обязанности  которых входило следить за окнами вторых этажей и, заметив высунувшуюся руку с  поганой посудиной, громко остерегать зевак. Нечистоты, смешанные с отходами  деятельности мясников, экскрементами животных (не говоря о лошадях, свиней и  даже коров держали в Лондоне вплоть до промышленного бума середины  XIX столетия) частью копились и гнили на улицах, проникая в почву и  отравляя колодцы, частью сбрасывались в Темзу. В 1855 году Майкл Фарадей  проплыл по Темзе и опубликовал отчёт в газете: «…Я разорвал несколько белых  карточек на кусочки, намочил, чтобы они легко тонули, и в каждом месте, где  пароход причаливал, опускал их в воду. Вода была так мутна, что при погружении  их на толщину пальца при ярком солнечном свете они были совершенно неразличимы.  Запах от реки был такой, что казалось, будто мы плывём по открытой  канализации…» Лишь после того, как в 30-х годах XIX века в  Англию из Азии проникла холера, антисанитарное состояние британских городов  обеспокоило правительство. Привожу выдержку из официального доклада:  «…Отсутствие коммунальных удобств в… городах доходит до такой степени, что в  отношении чистоты они напоминают становища дикой орды или становища  недисциплинированной солдатни […] В городах с постоянным населением не  проявляют элементарной заботы о гигиене жилищ. Дома, улицы, площади, переулки,  сточные канавы загрязнены, источают зловоние, а самодовольные гражданские  власти сидят среди этой варварской грязи, прикрываясь незнанием того, что  творится вокруг них…» Постройка в Лондоне в 1859 году канализации решило  проблему только частично: ещё в 1882 году на многих улицах имелся всего один  туалет на шестнадцать многоквартирных домов.
С  «мылом душистым и полотенцем пушистым» дружба у европейцев тоже как-то не заладилась.  До конца XIX  столетия  наличием общественных бань не  могли похвастать ни Лондон, ни Париж. “Manuel de civilite”,  куртуазное «Руководство учтивости», изданное в 1782 году, категорически  запрещало молодым людям благородного происхождения умываться, ибо «…это делает  лицо зимою более чувствительным к холоду, а летом к жаре…» Медики же  предупреждали, что от частого мытья ухудшается зрение и развивается катар  желудка. Ванны являлись медицинским средством. Графиня В.Н. Головина, выросшая  за кордоном, вспоминала, что, когда её дочь заболела, врач прописал ванну. Графиня  плакала, молилась, искренне полагая, что такой варварской процедуры её дитя не  переживёт, и весьма удивилась потом, что ничего страшного не произошло. Спасались  от грязи с помощью надушенной тряпицы, которой протирали тело. Подмышки и пах  рекомендовалось смачивать розовой водой. А Наполеон, к примеру, все  «гигиенические» процедуры заменял обливанием знаменитым «О-де-Колонь» (У нас  продающимся и сейчас под названием «Тройной»), которого у него уходило до 12  литров в день. Также мужчинам в ту эпоху рекомендовалось носить между рубашкой  и жилетом мешочки с ароматическими травами. Дамы же пользовались ароматической  пудрой. Голову мыли три-четыре раза в год, в остальное время подвергали волосы  «сухой» чистке толчёными отрубями. Зубы чистили редкие щёголи, заботясь  исключительно об их белизне. В начале XIX столетия  приятель обратил внимание на грязные разводы, покрывавшие руки «королевы  лондонских салонов» Мэри Монтегю. Светская львица фыркнула: «И это вы называете  грязью? Видели бы вы мои ноги!»  Простонародье уделяло личной гигиене ещё  меньше внимания. Немецкий врач Лассар подсчитал, что в ту эпоху средний  европеец мылся раз в тридцать восемь лет. Вот так.

Джордж Браммел, личный друг «Принни» и основоположник дендизма,  законодатель мод и властитель умов высшего света Британии (Характерный пример:  в 1813 году директора клуба «Уатье» обсуждали между собой следующую дилемму –  приглашать ли на торжественный приём принца Уэльского, так как принц имел  неосторожность накануне поссориться с Браммелом. В итоге директора обратились к  последнему с просьбой разрешить возникшее затруднение. Денди разрешил  пригласить принца. Браммел РАЗРЕШИЛ пригласить фактического главу государства!  Вдумайтесь!) При всём своём влиянии даже Браммел переупрямить соотечественников  не сумел. Его привычку мыться каждый день считали сумасбродной и опасной для  здоровья придурью.  
   
Впрочем,  ныне мало что изменилось. По сообщениям масс-медиа лишь двенадцать процентов  британцев полноценно моются раз в две недели и меняют постельное бельё чаще,  чем раз в три недели. А одна моя знакомая и по сей день со священным ужасом во  взоре рассказывает историю, как её бойфренд-англичанин наутро после, так  сказать, знакомства потребовал затычку от раковины в ванной (у знакомой пробки  этой сроду не водилось, но сын Альбиона обошёлся кухонной), налил раковину  водой, побрился, а затем в этой же мыльной жиже бодренько умылся и почистил  зубы.

Шарлатаны. 
Природа,  как известно, не терпит пустоты. Чем меньше болящим могла предложить  официальная медицина, тем больше плодилось всевозможных шарлатанов. Испокон  веков эти предприимчивые господа колесили по дорогам Европы, ведомые золотым  правилом лисы Алисы и кота Базилио: «На дурака не нужен нож. Ему с три  короба  наврёшь и делай с ним, что хошь»
Слово  «шарлатан» происходит от итальянского «черретано», что значит «житель города  Черрето» (в Черрето существовала целая школа по подготовке подобного рода  специалистов. Сегодня данное учебное заведение, вероятно, именовалось бы  «Центром нетрадиционной медицины»). Англичанин Кориат, путешествовавший по  континенту в XVII веке, оставил описание методов работы  «черританцев»: «…Шарлатаны устанавливают свои сундуки на помосте, изукрашенном  разной мишурой. Когда все они заберутся на сцену – одни в масках… другие  разодетые, как женщины, … начинается музыка. Пока музыка играет, главный  шарлатан достаёт из сундука свои товары и полчаса со всякими преувеличениями  расхваливает свои лекарства… хотя многие из них являются или подделками, или  фальшивками» В Британии слово «шарлатан» не прижилось. На острове таких  прохиндеев звали «кваками» (возможно, от нем.“Quecksilber”  – «ртуть», её тогда совали куда надо и куда не надо). Английские «кваки»  первыми придумали и взяли на вооружение торговлю медикаментами по почте. Теперь  любой читатель мог самостоятельно поставить себе диагноз на основании  приведённых в газетном объявлении симптомов и заказать по тому же объявлению  лекарство. До изобретения «Космодиска» тогда ещё было далеко, но у читателей  пользовались небывалым спросом «болеутоляющие ожерелья» (Не путать с  циркониевым браслетом!) Ничуть не меньше, чем нынешние, «кваки» тех лет обожали  пышные титулы. Шкала ценностей тогда отличалась от современной, поэтому некий  Джон Тейлор, например, именовал себя не «академиком Нью-Йоркской Академии Наук  и профессором Университета Астральных Исследований имени Блаватской», а «личным  хирургом Его Величества Георга II и офтальмиатером Папы  Римского». Специализировался Тейлор на болезнях глаз, смело резал катаракты  (это без анестезии-то!), накладывал повязки, которые запрещал снимать несколько  дней, сам же тем временем быстренько переезжал в следующий населённый пункт.  Скольких несчастных этот… не знаю даже, как его назвать… «офтальмиатер»  искалечил, история умалчивает. Однако известно, что именно после его операции  окончательно ослеп Гендель, а Бах умер. Другой «квак», Джеймс Грэхем, в 1779  году открыл в Лондоне роскошнейший «Храм здоровья». Методы лечения были  разнообразны: от ударов модного тогда электрического тока (Грэхем был знаком с  опытами Бенджамина Франклина) до грязевых ванн и «божественной кровати»,  излечивавшей импотенцию. Само собой, импотенцию в одиночестве врачевать –  признак дурачины, и клиентам в этом утомительном деле помогали «богини  здоровья». Одной из «богинь» была Эмма Лайон, будущая леди Гамильтон и  любовница Нельсона (Романтика романтикой, а у меня сия дама вызывает чувства  несколько иные, нежели у журналистов и старых дев. Муж Эммы, сэр Уильям  Гамильтон, посланник в Неаполе, однажды недвусмысленно высказался: «Неаполь –  город, куда мужчин привлекает редкая перспектива без затруднений переспать с  женой английского посланника.» )
Медицина  развивалась, накапливала знания. Казалось, вот-вот канут в Лету все эти “pilulae  in omnes morbos” (пилюля от всех болезней) и «одобренные лучшими  врачами великие сердечные эликсиры». Увы, неистребима в человеке тяга к чуду, а  потому «кваки», вне зависимости от того, именуют ли они себя «придворными  хирургами Карла XII», «народными целителями» или «продавцами  Биологически Активных Дурилок», ни в XXI, ни в XXIII  веке без клиентов не останутся. Во времена Шарпа по Англии ходил  следующий анекдот. Встречаются знаменитый эскулап и столь же известный «квак».  Именитый доктор спрашивает мошенника: почему, мол, я при всей своей славе,  знаниях и дипломах гораздо беднее тебя? «Квак» вместо ответа спрашивает:  по-вашему, сколько найдётся по-настоящему умных людей на сотню? Врач пожимает  плечами: ну, один, может, два. «Квак» лыбится: вот эти-то один-два, заболев,  пойдут к вам. А остальные пойдут ко мне.

  
   
Фридрих Ганеман, отец аферы, тянущей свои потные ручонки к нашим  кошелькам из далёкого восемнадцатого в наш двадцать первый век. Да-да, я имею в  виду гомеопатию, - супернаучный и мегапрогрессивный (об этом гомеопаты  побренчать любят) метод лечения людей сильно разведёнными (в соотношении  приблизительно «Чёрное море : стакан», но об этом гомеопаты бренчать не очень  любят) препаратами, вызывающими симптомы, схожие с симптомами данной болезни (принцип  «подобное подобным»; грубо говоря, если диарею лечить касторкой, то можно смело  считать себя гомеопатом. И об этом гомеопаты тоже распространяться не любят). В  феврале 2010 года Комитет по науке и технологии британского парламента  разразился 275-страничным докладом по итогам проверки научной базы гомеопатии. Согласно выводам Комитета, государственная  медицинская страховка не должна покрывать гомеопатическое лечение, потому что  «систематическая оценка и мета-анализ окончательно демонстрируют, что  гомеопатические продукты работают не лучше плацебо». Комитет также  указал Агентству по контролю за лекарствами и здравоохранением, что не стоит  лицензировать гомеопатические препараты, поскольку это создаёт у публики  иллюзию, будто ей предлагают действительно актуальные лекарственные средства.  Среди выводов документа содержатся также оценки базовых принципов гомеопатии.  Согласно этим выводам, принцип «лечения подобного подобным» не имеет  теоретического основания и не способен обеспечить обоснованный режим  терапевтического применения гомеопатических продуктов, а идея о том, что при  сверхсильном разведении сохраняются следы растворённых веществ, с научной точки  зрения несостоятельна.  

   

   
   
РОДИНА  ШАРПА 
  
Англия начала XIX века… Столько всего хочется  рассказать о ней, столько просится на бумагу… В 1801 году перепись населения показала,  что в Англии проживало в тот момент 8,3 млн человек, в Шотландии – 1,63 млн, в  Уэльсе – 587 тысяч, в Ирландии – 5,22 млн человек. Около 30% населения  собственно Британии обитали в крупных городах, плюс ещё 21% - в городах с  населением не менее десяти тысяч жителей. При этом треть всех жителей страны  проживала в Лондоне – 1,1 млн человек. Следом за столицей со значительным  отрывом шли Дублин (165 тыс. человек) и Эдинбург (83 тыс. человек). Большая  часть этих людей стала горожанами не по доброй воле, а вследствие начатой ещё в  XV и продолжавшейся по начало XIX  века политики «огораживаний», когда лорды сгоняли крестьян с земли, дабы отдать  её под пастбища для овец (недаром спикер у них сидит на мешке с шерстью. Англия  поднялась на торговле ею. Кстати, по одной из версий, шерстяному буму мы  обязаны модой на стриженые лужайки. Джентльмены выпускали пастись овечек перед  домом, а потом кто-то решил, что аккуратный газончик с россыпью овечьих какашек–  это донельзя эстетично). Оставленных без средств к существованию горемык закон  грозно, под страхом виселицы или продажи в рабство в Америку с Австралией,  вынуждал найти работу. Так демократическая Британия обеспечила свою  промышленность дешёвыми рабочими руками (порой люди вкалывали по  двенадцать-шестнадцать часов в сутки без выходных за еду и статус работающего).  В 1774 году Уатт изобрёл паровой двигатель, в 1804 развела пары «Ракета»  Стефенсона. А прядильная машина Харгривза, знаменитая «Дженни»? А  токарно-винторезный станок с механизированным приводом Генри Модсли, наконец?  Механизмы начали воспроизводить механизмы, Англия в облаках пара вступала в  новую машинную эру…
Столько всего хочется рассказать… Хочется, повторив вслед за героями  фильма «Тот самый Мюнхгаузен»: «Да что Англия?  Привыкли, чуть что, сразу –  Англия, Англия…», поведать о том, как всю жизнь искренне полагал, что фрак –  детище XIX века; что камзол – это длинный пиджак  современников Петра Великого, Ломоносова и Потёмкина; что маркиз – мелкий  титул, вроде барона… А выяснилось: и фрак начали носить ещё в середине  куртуазного XVIII; и «камзол» - не верхняя одежда, а  длиннополый жилет, носимый под тем, что именовалось «кафтаном» или «немецким  кафтаном»; да и маркиз, оказывается, хоть и ниже герцога, но гораздо выше  графа…
Хочется поязвить на тему британского консерватизма, припомнив, что  упразднить синекуру, обладателю коей вменялось в обязанность предупредить  соотечественников о вторжении Наполеона выстрелом из пушки, опасливые англичане  сподобились лишь в 1947 году…
Много чего хочется, но, как говорится, «перехочется». Чтобы описать в  полной мере Англию начала XIX века, нужен и талант поболее  моего, и томов эдак …надцать. Потому предлагаю вашему просвещённому вниманию  только то, что показалось наиболее важным, отсылая самых пытливых из вас… Нет,  что вы… Всего лишь к списку использованной литературы.

Закон  и правопорядок. 
За  что был повешен Обадия Хейксвелл? Одиннадцатилетнего пацана приговорили к  смерти за кражу ягнёнка по устному, не подкреплённому ничьими свидетельскими  показаниями обвинению викария. Дура закон, но это закон, так сказать.  Британское уголовное законодательство той поры предусматривало смертную казнь  за 215 видов правонарушений, в том числе за блуд с сестрой священника,  самовольный перенос дорожных знаков, повреждение чужого коровника, умышленно  неправильное складывание камней при возведении стен, хищение чужой  собственности на сумму более шести пенсов и прочие чудовищные преступления  против человечества. Для сравнения: в России при самом жестоком из государей  нового времени, Петре Первом, - лишь за 68. Это не говоря о том, что при дщери  его, Елизавете, не был казнён ни один человек (!), а при Екатерине Второй даже  пресловутая Салтычиха отделалась монастырём (Любопытный фактик приводит  Владимир Леонидович Махнач. Зверства помещицы настолько шокировали общество, что  её отказались признавать принадлежащей к женскому полу, и в документах  следствия она фигурировала как «Дарий Салтыков») Но это в дикой России. В  цивилизованной Англии жестокость законов смягчалась продажностью чиновников и  полным отсутствием полиции. Малейшее поползновение правительства создать хоть  какое-то подобие органов охраны правопорядка вызывало вой в газетах и  парламенте. Правительство, де, создаёт инструмент подавления личных свобод  английских граждан! (По моему частному мнению, первейшее право гражданина – это  право оставаться живым, здоровым и неограбленным, а отнюдь не право  беспрепятственно прикончить себе подобного. Впрочем, британцам виднее.)
Свято  место пусто не бывает. Благословляя свободолюбие сограждан, роль блюстителей  порядка взяли на себя главы преступных шаек. Предшественники мафиозных боссов  будущего пачками отправляли на виселицу тех, кто не желал подчиняться их  власти. Один из авторитетов, некий Джонатан Уайлд, настолько обнаглел, что  контору открыл на центральной улице Лондона, именовал себя не иначе, как  «генеральным тайным сыщиком Великобритании и Ирландии» и носил трость с золотым  набалдашником в виде короны. Наглость до добра его не довела. В 1725 году  Уайлда всё же повесили. Достал таки, видимо.
Множились  профессиональные доносчики и «ловцы воров». Стукачу «за бдительность»  полагалась доля имущества осуждённого, а охотника за головами доставка в суд  уличного грабителя, взломщика или убийцы обогащала на сорок фунтов стерлингов  (по нашим меркам, стоимость «Жигулёнка»). Разумеется, доносчики не гнушались  оговорами, а у «ловцов воров» в порядке вещей было подбить подростка на кражу,  а затем сдать его мировому судье.
Прошибить  лбом стену удалось в 1750 году писателю Генри Филдингу. Занимая пост мирового  судьи Вестминстера, классик английской литературы имел достаточно упорства,  чтобы, несмотря на точившую его тяжёлую хворь, склонить на свою сторону  общественное мнение и добиться от министра внутренних дел выделения средств на  содержание дюжины сотрудников. Суд, в котором заседал Филдинг, находился на  Боу-стрит, и «помощников» писателя стали звать «боу-стрит-раннерами», «сыщиками  с Боу-стрит». Боу-стрит-раннеры носили яркие красные жилеты и получали от  короля гинею в день (в гинее 21 шиллинг, в фунте стерлингов – 20). При этом  любой гражданин, нуждавшийся в защите или желающий узнать обстоятельства  преступления, мог нанять боу-стрит-раннера за ту же гинею в день.
К  праведникам сыщиков не решился бы причислить даже сам Филдинг. Оборотни в  погонах… э-э, простите… «боу-стрит-раннеры» усердно крышевали торговцев, не  чурались шантажа с вымогательствами (один из них, Питер Таунсенд, успевший  послужить некоторое время телохранителем «Принни», оставил после себя 20 тыс.  фунтов стерлингов. Его коллега Сэйер – 30 тыс. фунтов. Неслабо, да? Простец Шарп  считал, что под Витторией ему сказочно повезло, он урвал фантастический куш на  сумму в 18 тыс. фунтов стерлингов), но и дело своё туго знали. Увы, будь они  поголовно Шерлоками Холмсами, двенадцать человек (в лучшем случае, пятнадцать)  на миллионную столицу – это вопиюще мало. Население Лондона росло, и с ним  росла преступность. В начале XIX века по  наиоптимистичнейшим прикидкам 30000 столичных жителей промышляли разбоем и  кражами. Существовали целые районы, вроде родного Шарпу Сен-Жиля, где среди  бела дня могли убить или ограбить чужака.
Сыну  подполковника Шарпа Патрику исполнилось четырнадцать лет, когда в Англии  нашёлся, наконец, господин, у которого хватило духа довершить начатое  Филдингом. Роберт Пиль (в его правительстве, как говорилось в главе «Король  Шарпа» получил министерский портфель Веллингтон) выдержал настоящее сражение в  нижней палате парламента и победил. 7 декабря 1829 года тысяча полицейских в  голубых фраках и чёрных цилиндрах (со временем заменённых шлемами) прошагала к  новеньким с иголочки полицейским участкам. Под штаб-квартиру правоохранителям  отвели комплекс зданий, ранее служивший жильём членам шотландской королевской  семьи при их посещении Лондона. Резиденция так и звалась: «Шотландский двор»,  то бишь, «Скотланд-Ярд». Любовью лондонцев блюстители порядка не пользовались,  заслужив презрительные клички: «коперы» («хвататели», у американцев  сократившееся до «копа»), а также, в честь Роберта Пиля – «пилеры» или «бобби».
В законодательстве Великобритании до 1961 года самоубийство являлось  криминальным деянием и приводило к тюремному заключению, если самоубийца  выживал, а, если не выживал, имущество семьи покойного могло быть конфисковано  в пользу монарха. 

Имена. 
Выбирая  имена персонажам саги о Шарпе, Бернард Корнуэлл не мудрствовал лукаво. «Генри»,  «Бартоломью», «Уильям» (Фредериксон, конечно же, тоже «Уильям». «Вильямом» в  своих переводах сделал его я, ибо в русском языке приняты две равноценные  транскрипции  имени “ William”, например, «Вильям Шекспир» и «Уильям  Блейк», но «Вильям», как мне показалось, подчёркивает немецкое происхождение  капитана. У Корнуэлла солдаты прозвали Фредериксона “ Sweet- william”, что с английского дословно переводится,  как «турецкая гвоздика». У меня капитан - «Красавчик Вильям». Почему? При  переводе с одного языка на другой  перед толмачом всегда встаёт нелёгкий выбор:  что сохранять, дух произведения или букву? Сохранить и то и другое практически  невозможно. Как пишет Корней Чуковский в книге «Высокое искусство перевода», в  тридцатые годы в СССР существовали две школы толмачей. Одни придерживалась  мнения, что перевод должен быть дословным, как подстрочник. Другие считали, что  важнее донести смысл и стиль автора, а соответствует ли количество абзацев в  оригинале произведения количеству красных строк в переводе – дело десятое.  Чуковский с сожалением отмечает, что усилиями «буквоедов» задорная проза его  любимого писателя Чарльза Диккенса превратилась в нуднейшее неудобочитаемое  чтиво. «Перевод по смыслу» мне лично ближе, а потому, исходя из того, что “ sweet”- это «сладкий, ароматный, милый», я остановился на не самом удачном,  но всё же точнее передающем солдатский намёк на внешность варианте «Красавчик  Вильям». Были, конечно, и другие: «Душка Вильям», например… Однако от них  пришлось отказаться по двум соображениям. Во-первых, для речи простых солдат  больно вычурно, а, во-вторых, подобное прозвище намекает не столько на  внешность, сколько на нестандартную сексуальную ориентацию, что в случае с  Фредериксоном действительности не соответствует ) не  режут слух русскоязычному читателю, что уж говорить о читателе англоязычном?  Ирландец Харпер носит имя «Патрик», которое настолько ирландское, что его  уменьшительной формой «Пэдди» англичане издавна обозначают любого уроженца  Зелёного острова (раз «Ваня», значит, русский; раз «Пэдди», значит, ирландец).
Из  ряда обычных имён выбивается, пожалуй, одно. Думаю, вы уже догадались, какое.  Да-да, Обадия. Познакомившись с бессмертным, как кошка, сержантом Хейксвеллом в  романе «Тигр Шарпа», я мельком подивился бессердечию Корнуэлла, окрестившего  героя, пусть и отрицательного, столь диковинно, дальше привык и не обращал на  имя внимания. Когда же взялся за перевод «Роты Шарпа», вопрос с имечком  Хейксвелла встал передо мной вновь.
Христианство  обосновалось на британских островах в незапамятные времена. Детей христиане  называли в честь святых, уповая, что небесный покровитель будет приглядывать за  земным тёзкой. Хлопот у святых много, рассуждали родители, и для надёжности  давали чадам два-три имени, а знатные господа – и того больше. Царственные же  особы носили порой до пяти десятков имён, целая орава угодников хранила их.  Впрочем, французские простолюдины умудрились переплюнуть королей с курфюрстами.  Крестьяне нарекали ребятишек именем «Туссен», что значит «Все святые», подряжая  жохом всех до единого мучеников помогать дитяте. Всё шло прекрасно до  Реформации. Злые протестанты объявили почитание святых многобожием, и с именами  стало туго. Немцы нашли выход, обратившись к собственной дохристианской  истории, к «Вольфрамам», «Куннигундам», «Эберхардам». Английские протестанты, в  силу радикальности убеждений языческими предками брезговали, а потому начали  черпать имена из Ветхого завета. Вместе с бесчисленными «Енохами», «Исраэлями»  выудили и «Авдия» (Наш библейский вариант прочтения имени «Обадия»). Имя этого  малого пророка пользовалось популярностью и у нас («Авдей»), и у мусульман  («Абдулла»), но британские сектанты им просто упивались. Обадией звали одного  из пуритан Кромвеля (если быть точным,  Обадия-Закуй-Их-Королей-В-Цепи-И-Их-Знать-В-Кандалы Нидхэм. Его единоверцы  носили имена не менее заковыристые. Например,  «Живи-Для-Вечного-Воскресения-Иеровоам д’Энер» или  «Кабы-Христос-Не-Умер-За-Всех-Был-Бы-Ты-Проклят Бэрбоун». Сильно ударенные об  колокол ребята были эти пуритане), а квакеров за нежную привязанность к имени  «Обадия» в народе и звали «обадиями». Возвращаясь к нашему барану: о семействе Обадии  Хейксвелла Корнуэлл пишет скупо, но можно предположить, что они относились к  одной из упомянутых сект. В пользу этой версии также свидетельствует привычка  сержанта пересыпать речь фальшивыми цитатами из Библии.
Происхождение  имени нашего желтомордого любимца так и подталкивает к поиску аналогий меж  судьбой сержанта и его библейского тёзки, а следом – к подробному  препарированию фамилии. Логика простая: Корнуэлл наградил висельника редким  имечком не без тайного умысла, то есть, и фамилия должна содержать какие-то  скрытые намёки. Только стоит ли овчинка выделки? Бесспорно, при желании можно  разъять слово “Hakeswill” на “hake” -  «налим» (рыба хитрая и живучая,  вылитый Обадия) и “will” – «сила воли» (в силе воли Обадии  не откажешь), однако при желании в любой белиберде можно отыскать смысл,  находят же вот сколько столетий подряд в катренах Нострадамуса точные  предсказания событий грядущего (на момент расшифровки почему-то, как правило,  уже произошедших) Бернард Корнуэлл – не криптограф. Всё, что он хочет поведать  читателю, он говорит открыто.
Впрочем,  любителей тайных посланий, исходят ли оные от Господа, либо от смертного  писателя, хватало и во времена Шарпа. Главной мишенью, понятно, являлся  Наполеон. Отнимая по одной букве от его имени, из получившегося складывали  фразу на греческом языке: “NAPOLEON ON OLEON LEON EON APOLEON POLEON” – «Наполеон, лев народов, тронулся в путь, разрушая города».  Императора и его братьев выписывали в столбик (Napoleon, Iosephus, Hieronymus, Ioachimus, Ludovicus) и по первым буквам читали латинское «NIHIL»,  «ничто». Английский епископ Фабер неопровержимо доказал, что Бонапарт –  чудовище Апокалипсиса, сложив вместе ивритское числовое значение букв его имени  и обнародовав итог: 666, дьявольское число. Когда историку Маколею сообщили об  открытии епископа, он покачал головой: «Ошибка. Истинное чудовище Апокалипсиса  – наша палата общин. В ней 658 членов и 8 чиновников. Итого – 666.»
За британскими солдатами давным-давно закрепилась кличка «томми» (по  одной из легенд, с лёгкой руки Веллингтона). В Первую Мировую они, а вслед за  ними американцы, стали звать немцев «джерри», от англ. “ german”. Окончилась Первая Мировая, разгорелась Вторая.  В феврале 1940 года  на экраны кинотеатров в США выходит первый выпуск мультфильма «Том и Джерри»,  где туповатому коту Тому изрядно достаётся от шустрого мышонка Джерри. Как  накаркали: всего спустя пару месяцев «джерри» так накостыляли «томми», что те  еле ноги унесли из-под Дюнкерка. 

Еда. 
Генрих  IV  недаром мечтал о том, чтобы каждый французский  крестьянин по воскресеньям мог сварить в супе курицу. Убого питались жители  Европы. Настолько убого, что, даже пытаясь представить себе яства, коими сатана  потчевал ведьм на шабашах, народная фантазия не поднималась выше коровьего  масла, молока, сыра, каши и, - верх чревоугодия! – похлёбки с салом (не с  мясом, с салом). О хлебе со спорыньёй писано и без меня немало, но гадостей в  хлебе хватало и помимо спорыньи. В муку подмешивали золу, песок, мел, известь,  иногда составлявшие четверть веса буханки. Привкус перебивали сульфатом меди  или цинка. Ходил слушок, что лондонские пекари разбавляют пшеничную муку  перемолотыми в пыль костями, возможно, теми самыми, которые юный Шарп и его  товарищи по приюту перетирали в страшной «Костяной комнате». Телятина белилась  мелом, а чай подкрашивался железным купоросом. Пиву (напитку до принятия протолкнутого  Веллингтоном закона недешёвому) придавали горечь стрихнином, и варили хмельной  напиток, как возмущался Френсис Бэкон, на воде из Темзы выше Гринвича, причём  брали воду во время отлива, когда «…в нет морской солёности, зато полно  городских нечистот».
К  началу XIX века был усовершенствован микроскоп, и химики,  - народ любознательный, заинтересовались составом еды. В 1820 году Фредерик  Аккум (известный потомкам, главным образом, усилиями по внедрению в Англии  газового освещения) выпустил в свет «Трактат о подделывании пищевых продуктов и  кулинарных ядах». Химик раскрыл глаза согражданам на махинации торговцев, в  погоне за прибылью беззастенчиво обманывавших и травивших потребителей. Вместо  кофейных зёрен покупатель мог приобрести смесь жжёного гороха, бобов, песка,  гравия и щепотки кофе настоящего. За молотый кофе выдавался порошок неясного  растительного происхождения, опилки красного дерева и запечённая лошадиная  печень. Под маркой чая продавались крашеные сливовые листья или спитая заварка,  получившая вторую жизнь посредством вываривания с железным купоросом и овечьим  помётом. В сырах Аккум обнаружил вместо пищевого красителя ядовитый свинцовый  сурик. Зелёный цвет солёные огурцы, фасоль и зелёный перец получали после  обработки медью (кипятили с медными монетами, вымачивали в латунных чанах,  мешали с ярью-медянкой). Уксус подкисляли серной кислотой. Скольких бедолаг  такая еда отправила раньше срока на тот свет, подумать страшно. Но хуже всего  дело обстояло со сладостями. Засахаренные фрукты содержали белую глину и  крахмал. Леденцам зелень придавала всё та же медь, а красный цвет – свинцовый  сурик. Кремы и бланманже ароматизировались листьями лавровишни.  Аккум  сообщает, что в некой школе ими отравились и умерли четверо детей. В своей  работе химик приводил имена коммерсантов, товары которых подвергались  исследованию, а, в силу того, что тогда ещё не знали золотого ныне принципа  «что бы ни говорили, лишь бы говорили», очень скоро неудобного правдолюбца  выжили на континент. Но начало борьбе за вкусную и, главное, безопасную, пищу,  было положено.
Объедаясь начинёнными разной пакостью продуктами, люди той эпохи искренне  полагали жуткой отравой то, без чего немыслим наш с вами стол. В 1748 году  французский парламент специальным постановлением запретил картофель, как  «вызывающий проказу», а помидоры считались такими ядовитыми, что подкупленный  Лондоном личный повар Джорджа Вашингтона в 1776 году пытался ими этого самого  Джорджа Вашингтона отравить, подав ему блюдо, обильно уснащённое томатами.  Кашевар так был уверен в успехе, что сразу накатал донесение хозяевам и положил  в тайник, где оно благополучно пролежало многие десятилетия, пока не было  случайно обнаружено на потеху нам, помидороедам. 

   
Ост-Индская  компания. 
Ост-Индская  компания мелькает на страницах романов, описывающих индийские приключения  Шарпа, а затем всплывает в последней книге серии, в «Дьяволе Шарпа», в качестве  владельца острова Святой Елены, где томился Наполеон. Святую Елену от Индии  отделяет целый континент, Африка. Одного только этого достаточно, чтобы  представить размах, с каким компанейцы вели дела.
В  сентябре 1599 года в Лондоне собралась группа купчин, объединённых желанием  отхватить кусок пожирнее от ост-индского пирога (Ост-Индией тогда называли  территорию от Аравии до Китая, где хозяйничали преимущественно разведавшие  морской путь туда португальцы). Пайщиков набралось 101 человек, и уставный  капитал не впечатлял: 30 тыс. 133 фунта 6 шиллингов 8 пенсов. В 1600 году  Елизавета I всемилостивейше даровала новорождённой фирме  право торговать к востоку от мыса Доброй Надежды, приобретать там земли и  распоряжаться ими, как заблагорассудится. Проще говоря, Её Величество разрешала  своим делягам творить, что угодно на землях, которые ей не принадлежали и к  которым она никакого отношения не имела. Первая же экспедиция на Восток окупила  все затраты акционеров, вторая принесла 95% навара, третья – 234%.
Португальцы  успели сформировать в Индии представление о европейцах, как о жестоких алчных  дикарях, и англичанам попервой пришлось нелегко. Тем не менее, удача улыбнулась  им в 1609 году. Прибывший ко двору Великого Могола посланник компании Уильям  Хокинс, человек весёлый и не дурак выпить, полюбился любившему заложить за  воротник правителю, и смог вытрясти из того ряд привилегий для родимой фирмы. А  уж когда англичане в 1614 году помогли индийцам отстоять осаждённый  ненавистными португальцами город Гогу, Могол Джахангир осчастливил компанейцев  правом свободной торговли по всей Индии и беспошлинной в ряде крупных городов.  К концу XVII века португальская угроза сошла на нет, зато  начали досаждать французы. Хитрые потомки галлов в 1664 году создали  собственную Ост-Индскую компанию, захватили город Пондишери и начали подминать  под себя княжество за княжеством, тесня английских конкурентов. Империя Моголов  давно трещала по швам, и местных раджей устраивала предлагаемая французами  система субсидиарных договоров, при которой покой владык охраняли туземные  войска, обученные на европейский манер под командованием французских офицеров,  в обмен на отказ от самостоятельной внешней политики и денежные субсидии. У  англичан достало ума перенять ноу-хау, и к 1761 году с французами в Индии было  покончено. Они, правда, долго ещё не могли успокоиться. Наполеон, так тот  улучил момент, когда жадные до чужого добра англичане заняли русскую Мальту  (хороши союзнички), и заключил с глубоко оскорблённым британской беспардонностью  Павлом I договор о совместном походе  на Индию через Иран. Островитянам пришлось подсуетиться, организовать в  Петербурге заговор, в результате которого император погиб. А останься он жив,  кто знает, может, список индийских врагов Ричарда Шарпа пополнился бы  каким-нибудь general’ом Grubozaboyschikov’ым.
Английский  историк Томас Маколей совершенно справедливо писал, что компания являлась  «подданным в одном полушарии и суверенным властелином в другом». Фирма имела  собственную армию, в несколько раз превышавшую по численности армию метрополии,  собственный флот, бюрократию, чеканила монету и отчитывалась только перед  советом директоров.  В 1757 году после разгрома войсками компании армии наваба  Бенгалии у деревушки Плесси в загребущие ручонки этого товарищества с  неограниченной безответственностью попала огромная территория на востоке  страны. Золото потекло рекой, и те, кто стоял у истока этого звонкого потока,  не стесняясь, набивали карманы: если самой фирме удалось выкачать из Бенгалии  за период с 1757 по 1765 гг. 5,26 млн. фунтов стерлингов, к рукам её чиновников  на местах прилипло около 3 млн. Индийцев обдирали, как липку всеми мыслимыми и  немыслимыми способами, не брезгуя откровенным грабежом и киднеппингом. Суммы,  которыми ворочали даже самые мелкие компанейские клерки в Индии, и не снились  зажиточным предпринимателям в Англии. К примеру, правитель мелкого княжества  Карнатик задолжал служащим компании 880 тыс. фунтов стерлингов, из них 230 тыс.  – некоему Полу Бенфилду. Это при том, что Бенфилд занимал должность архитектора  Мадраса с годовым окладом в жалкие две сотни фунтов стерлингов. Хищническая  эксплуатация несчастной страны обернулась жутким голодом, вспыхнувшем в 1769  году и погубившем половину населения. Скрыть бедствие таких масштабов было невозможно,  и в 1773 году компания, оказавшись на грани банкротства, обратилась к  правительству с просьбой о помощи.
Властям  никогда не нравилось, что какие-то дельцы единолично распоряжаются Индией, но  отпихнуть мошенников от кормушки не позволяли, конечно же, старинные английские  демократические традиции и  впитанное с молоком матери уважение к частной  собственности. Проще говоря, большая часть парламентариев прочно сидела в  кармане у компании (Упомянутый выше скромняга-архитектор, например, провёл в  палату общин семерых депутатов, а потом и сам сделался членом парламента). Но  тут уж, что называется, сам Бог велел. В том же 1773 году парламент принимает  «Акт об управлении Индией», ставящий действия фирмы под контроль государства, с  правом назначения генерал-губернатора. Однако с контролем не очень ладилось.  Первый же генерал-губернатор Уоррен Гастингс, отстаивая привилегию своих  подчинённых набивать мошну, ни с кем не делясь, стрелялся на дуэли с ревизором  короны Филипом Френсисом. Раненый Френсис вынужден был убраться в Англию не  солоно хлебавши. Тогда парламентарии создали в 1784 году контрольный совет, с  коим совет директоров компании обязан был согласовывать свои действия, а в 1813  нанесли и вовсе уж серьёзный удар, отняв у компании монополию торговли с Востоком.  Ост-Индская компания превратилась фактически в подрядчика государства по  управлению Индией. Последний гвоздь в гроб старейшей фирмы Британии забило  сипайское восстание 1857 года (в его мутной водичке Джонатан Смолл из  конандойловского «Знака четырёх» и выудил сокровища, чтобы высыпать их спустя  много лет на дно Темзы). Бунт был спровоцирован тем чисто английским  высокомерием и непоколебимой уверенностью в своём праве кроить судьбы  покорённых народов под свои кривые лекала, что романтик-Киплинг возвышенно  именовал «Бременем белого человека» (В  XX веке чернокожий  диктатор Уганды Иди Амин, душегуб, не лишённый чувства юмора, заставлял четырёх  британских бизнесменов таскать носилки, на которых покоилась его  стасорокакилограммовая туша. Сзади шёл швед, держа над головой диктатора зонт.  Спектакль так и назывался: «Бремя белого человека». Представляю, какими словами  обливающиеся потом англичане костерили покойного автора «Маугли» ). Патроны к новым винтовкам Энфильда густо смазывались животным жиром.  Верх по-прежнему требовалось скусывать, следовательно, в рот попадала и смазка.  Сипаи (туземные войска) прознали, что смазка изготавливается из свиного сала и  говяжьего жира. Половина спаев набиралась из мусульман, которым религия  запрещает осквернять себя свининой, вторая половина – из индусов, считающих  корову священным животным. Начался ропот. Позицию администрации полно выразил  главнокомандующий Джордж Ансон: «Я не намерен потакать их скотским  предрассудкам!» Принятые этим мудрым военачальником и его не менее мудрыми  гражданскими коллегами меры привели к тому, что восстание охватило всю Индию. Британцам  удалось его подавить лишь спустя четырнадцать месяцев ценой большой крови. Не  справившаяся с очередным кризисом собственными силами Ост-Индская компания была  отстранена от управления Индией, и в 1873 году после пятнадцатилетней волокиты,  связанной с передачей дел, первая в истории акционерная компания была  официально ликвидирована.

Флаг Ост-Индской компании. Вызывает вполне определённые ассоциации, не  правда ли?  
  
Завершая  рассказ об Ост-Индской компании, не могу не вспомнить другое нашумевшее  английское предприятие, так называемую «Компанию Южных морей», с деятельностью  которой тесно связана история выхода в свет любимой книжки детей всего мира.
В  начале XVIII века Ост-Индская компания приносила своим  акционерам баснословные дивиденды. Тем же, кто не попал в число счастливчиков,  оставалось лишь истекать слюной и мечтать поучаствовать в столь же доходном  предприятии. В 1711 году британское судно привезло в Лондон моряка Александра  Селкирка, снятого с необитаемого острова у берегов Южной Америки, на котором он  прожил несколько лет. Селкирк сразу сделался притчей во языцех: о шотландце  писали газеты и болтали в салонах, присовокупляя самые фантастические басни о  богатстве Южной Америки. Парламентарию графу Оксфорду пришло на ум воспользоваться  этим к собственной выгоде. Под его эгидой несколько лондонских купцов  быстренько организовали «Компанию Южных морей», с помощью высокого покровителя  обзаведшуюся привилегиями на торговлю с Южной Америкой. Оксфорд был прирождённым  пиарщиком. Грамотно играя на алчности сограждан, он распускал  слухи о будущих барышах,  а в 1713 году, когда победа в войне за Испанское наследство принесла англичанам  пустяковую уступку со стороны испанцев (британцам разрешалось раз в год  направлять один корабль с товарами для продажи в Южной Америке), агенты графа  подняли шумиху. В этом гвалте потерялась суть уступки, и в итоге все знали, что  испанцы что-то уступили, а что уступили? То ли рудники в Потоси (половина  мировой добычи серебра), то ли Мексику? Никто толком ничего не знал, но все  сходились в том, что надо, пожалуй, вкладывать деньги в новую компанию. В 1719  году протеже графа, некий Даниель Дефо, выпустил роман «Робинзон Крузо»,  навеянный эпопеей Селкирка, и стофунтовые акции компании взлетели в цене до ста  тридцати, а уж после того, как в следующем году парламент принял билль о  расширении сферы деятельности предприятия, публика просто с ума сошла. Акции  новой эмиссии, по 300 фунтов, вместо ожидаемого миллиона принесли компании два.  Выпуск четырёхсотфунтовых всего за три часа дал полтора миллиона. Лондон  лихорадило. Успех «Компании Южных морей» породил волну подражателей.  Открывались «МММы», сулившие вкладчикам золотые горы благодаря вложению средств  в изготовление досок из опилок или «машину Пакла, стреляющую квадратными и  круглыми пулями». Один прохиндей даже собрал две тысячи фунтов под вывеской  «весьма прибыльного дела, суть которого пока – секрет». Длилось это безумие  пару месяцев, кончилось печально и предсказуемо. Первыми лопнули мелкие мыльные  пузыри, следом за ними – крупный. Зицпредседателей Фунтов - директоров  «Компании Южных морей» успели поймать и посадить, да вот беда: большей части  денег вкладчиков у них не оказалось. Самые удачливые из акционеров вернули  треть капиталов, но таких везунчиков было немного. Правда, знакомо?
Ирония судьбы: всего двумя десятками лет ранее английской «панамы» и двумя  сотнями годков ранее Панамы французской (давшей название финансовым афёрам  подобного рода и размаха) свою Панаму (и в буквальном, и в переносном смыслах)  пережила Шотландия. В 1696 году в Шотландии решили освоить территорию Панамы.  Была создана компания, в которую акционеры вложили 400 тысяч фунтов стерлингов.  Руководство компании не собиралось дурачить вкладчиков, были закуплены корабли  и товары для торговли с индейцами. Как предполагалось улаживать проблемы с  испанцами, которым официально принадлежала Панама, неизвестно. Вообще, совет  директоров очень странно представлял себе и территорию Панамы и её население,  так, например, для последующей перепродажи туземцам было закуплено 380 Библий,  51 Евангелие, 2808 катехизисов, а также шерстяная материя, парики и туфли с  пряжками (это для страны, близкой к экватору!). Закономерный финал, - компания с  треском разорилась. Лопухам-вкладчикам всё-таки повезло. Из суммы,  презентованной лондонским правительством Шотландии по случаю унии государств в  1707 году, акционерам возместили убытки до последнего пенни. Английские  журналисты вовсю потешались над соседями. Один из памфлетов был даже публично  сожжён в Эдинбурге. Читая газеты, британский обыватель весело смеялся, не  подозревая, что очень скоро ему суждено горько плакать, попавшись на удочку  откровенных мошенников из «Компании Южных морей» и прочих мыльных пузырей.    
   
Шотландия  и Ирландия. 
   
«…Шарпу, как самому молодому офицеру, придется предлагать обязательный  тост и делать вид, что он не замечает, как эти [шотландские] ублюдки проносят  кружки над флягами. Король за морем. Пить за давно умершего Стюарта, Старшего  Претендента, метившего на трон и закончившего дни в римской ссылке. Чертовы  якобиты делали вид, что Георг III не настоящий король. Не то чтобы они  отказывались ему подчиняться. Не то чтобы этот их жест – пронести вино над  водой – был уж таким секретом. Нет, им просто не терпелось зацепить Шарпа,  оскорбить его верноподданнические чувства, спровоцировать на праведное  негодование…»  
Корнуэлл Б. «Крепость стрелка Шарпа»  
   
Шотландия  – бедная страна. Возможно, поэтому шотландцы, хоть и создали единое государство  веком раньше, чем англичане, тем не менее, вынуждены были более пяти столетий  отбиваться от посягательств агрессивных обитателей юга. Англичане считали само  собой разумеющимся, что те, с кем судьбе было угодно поселить на одном острове,  только и мечтают англичанам заносить хвосты. С Уэльсом номер прошёл. Причём  прошёл настолько успешно, что валлийский лук, принёсший потом французам немало  горя на полях сражений Столетней войны (в которой шотландцы, кстати,  участвовали на стороне французов), англичане и по сей день без тени смущения  именуют «английским». С шотландцами вышло иначе. История повторялась раз за  разом: англичане подминали под себя Шотландию, затем шотландцы выпихивали их  обратно, затем снова англичане присоединяли к себе соседей, затем снова  шотландцы … И так далее, и так далее. Конец этой чехарде положила Елизавета I, завещав престол шотландскому королю Якову VI,  венчанному на царство в Англии под именем Якова I.
У  Якова было много недостатков (в частности, любовь к молоденьким красавчикам,  один из которых тебе, дорогой читатель, хорошо знаком по «Трём мушкетёрам». Это  Джордж Вильерс, герцог Бэкингем), но уж в отсутствии здравого смысла его  упрекнуть трудно. Англия и Шотландия объединились под одной короной, но на двух  стульях сидеть неудобно, даже если эти стулья – троны. В светлой голове монарха  созрел смелый замысел: слепить из двух ненавидящих друг дружку стран одно  целое. К сожалению, на его пути к звёздам отыскалось слишком много терний.  Опираться на своих соотечественников Его Величество не мог (в Шотландии  авторитет королевской власти находился ниже плинтуса. Больно часто шотландские  монархи оказывались в плену у тех же англичан). Может, по этой причине, а,  может, потому, что ему, как католику, англиканство больше грело душу, нежели  пресвитерианство, король решил начать объединение со стирания религиозных  различий путём «обангликанивания» шотландцев. Ещё до восшествия на английский  престол ему удалось добиться восстановления в пресвитерианской церкви  епископских должностей и признания за собой права назначать пасторов в самые  крупные приходы. Данные манипуляции короля нажили ему изрядное количество  врагов из числа рядовых прихожан, но высшее духовенство его поддержало  (пресвитерианским епископам король «вернул» земельные владения, секуляризованные  поколением раньше у епископов католических). Покорность церковников вселила в  короля уверенность, что они и далее брыкаться не будут. Надежды его не  оправдались. Попытка ввести в Шотландии так называемые «Пять пертских статей»  (добавление в литургию пяти элементов, сохранившихся в англиканстве, но  попавших под «улучшение» пресвитерианами: причастие с колен, личное причастие,  личное крещение, конфирмация и, самое ужасное… празднование Рождества! Наверно,  для пресвитериан – правоверных кальвинистов развязанный мешок Санта-Клауса  символизировал развёрстые врата ада) подняла бурю возмущения. Яков таки  продавил принятие этих статей, созвав в Перте крохотную «национальную  ассамблею» из своих блюдолизов, но, видя, что страсти накаляются, не стал требовать  неукоснительного выполнения нового закона и тихо сдал назад. Матёрый был  политик. Сволочь, конечно (позволил родную мать, Марию Стюарт, казнить  Елизавете I, так как боялся упустить английскую корону),  но умён и осторожен.
Его  сын Карл I, увы и ах, унаследовав обе короны, не  унаследовал папашиной пронырливости. И осторожности тоже. Зато он был одержим  модной тогда идеей абсолютной монархии, обладая притом дурной привычкой  транжирить деньги без счёта и редким талантом бесить подданных. На введение  новых налогов требовалось согласие парламентов (шотландского либо английского),  а парламенты артачились, поэтому Карл решил проблему просто: он вводил налоги,  не созывая парламентов, что возмущало профессиональных пустобрёхов, привыкших  чувствовать свою значимость, деря глотки на заседаниях. В Шотландии же, помимо  вытряхивания монет из карманов соотечественников, он продолжал религиозные  реформы, от которых в своё время отступился его благоразумный папенька. Поборы  короля шотландцы ещё как-то стерпели бы. Король, всё-таки. А вот внедрения в  пресвитерианство элементов англиканского богослужения они стерпеть не могли,  ибо трактовали их, как поползновения к реставрации ненавистного папизма. И  восстали.
В  1639 году армия бунтовщиков двинулась на Лондон. Финансы короля пели романсы, а  созванный парламент вместо того, чтобы дать денег, начал предъявлять монарху  претензии. Кончилось дело гражданской войной, в которой шотландцы сначала  воевали на стороне парламента, а потом – за короля против парламента. Выгадали  на гражданской войне радикальные пуритане, призванные на помощь парламентом. В  1648 году по приказу их вождя Кромвеля матрос Железняк той революции, полковник  Прайд, не обсуждая, правда, вопросов усталости караула, просто не пустил на  заседание «нежелательных» депутатов, а «желательные» приняли всё, что от них  требовалось. То есть, казнили короля и сделали Кромвеля лордом-протектором, то  бишь диктатором.
Должно  быть, шотландцы горько пожалели о том, что заварили эту кашу. В 1650 году они  короновали сына казнённого монарха под именем Карла II, но  Кромвель походя раскатал войско нового короля, и оккупировал Шотландию. В 1658  году Бог прибрал неистового лорда-протектора, и Карл II  вновь занял оба трона.
Чтобы  сынок казнённого короля не вздумал мстить его убийцам-пуританам, с Карла II при вступлении на престол взяли обещание блюсти веротерпимость. Карл  согласился, но использовал свою клятву для облегчения участи католиков (Католики  в Англии были людьми второго сорта. Хранение чёток или других предметов культа  могло стоить их обладателю жизни. Почитание папы рассматривалось, как  невозможность хранить верность Англии. Раз католик, значит, изменник Родины).  Его «Декларация об индульгенции» 1672 года приостанавливала действие  репрессивных законов как против протестантских диссидентов, так и против  папистов. Парламент ответил королю принятием в 1679 году так называемого «Акта  о присяге», в соответствии с которым католики лишались права занимать  государственные должности. Брат короля, будущий Яков II,  открыто объявил себя католиком и ушёл в отставку с должности генерал-адмирала.  В том же году парламентарии подстраховались, приняв «Хабеас корпус акт»,  запрещавший властям (читай – королю) произвольно арестовывать граждан.
Карл  и его брат годы изгнания провели во Франции, под крылом или, точнее, лучами  короля-солнца Людовика XIV, верного сына папского  престола. Насмотревшегося на то, как выглядит монархия абсолютная, Карла II, естественно, не могла удовлетворить куцая монархия конституционная. В  деле укрепления собственной власти он нашёл поддержку, как моральную, так и  (что ещё важнее) финансовую, у того же короля-солнце. История повторялась:  монарх и его подданные вновь оказывались по разные стороны религиозных  баррикад.
Царствование  Карла II ознаменовалось значительным приростом сословия  пэров за счёт незаконнорожденных отпрысков Его Величества, получавших  герцогские и графские титулы. Законных детей он не оставил, и короны Англии с  Шотландией перешли к его младшему брату, воцарившемуся под именем Якова II  Английского или Якова VII Шотландского (один  из его племяшей-бастардов, герцог Монмутский, поднял в 1685 году мятеж против  царственного дядюшки. С этого-то мятежа и начались злоключения героя Сабатини,  благородного капитана Блада). У Якова наследника мужеска пола до поры-до времени  не было, а его дочь Мария состояла в браке с протестантом Вильгельмом Оранским,  поэтому короля-католика терпели. А Яков, всё более входя в роль абсолютного  монарха, делал ошибку за ошибкой. В 1687 году он подписал «Декларацию о  веротерпимости», согласно которой король имеет право назначать на  государственные посты католиков в обход Акта о присяге, при дворе появился  папский легат (новый плевок в лицо парламенту. Закон запрещал какие-либо  дипломатические сношения с Римом), и, наконец, в 1688 году у Якова родился  долгожданный сын, тут же окрещённый по католическому обряду.
Терпение  англичан лопнуло. Перспектива иметь и следующим королём проклятого паписта  радовала их, как аятоллу Хомейни – кусок сала на завтрак. Принца Оранского,  зятя Якова, пригласили занять английский трон, а его тестюшке пришлось линять  во Францию. Чтобы помешать ему претендовать на корону, в 1701 году английский  парламент принял «Акт об устроении», исключающий католиков из  престолонаследования.
По  иронии судьбы потеря прямыми потомками первого англо-шотландского короля Якова I-VI престолов обеих государств ускорила  осуществление мечты дважды Якова британского содружества: объединения стран в  одно целое. Слишком много оставалось в Шотландии сторонников свергнутой  династии (их-то и называли «якобитами»), и англичане страшились того, что  соседняя страна может стать базой для французского вторжения. В самой Шотландии  разразившийся вследствие панамской авантюры кризис заставил умолкнуть  противников унии, ибо без английской помощи экономике было не оклематься. Так в  1707 году на свет появилось единое государство Великобритания, в котором граждане  Англии и Шотландии получили равные права.
В  1702 году король Вильгельм приказал долго жить. Супруга его скончалась  несколькими годами ранее, и корона перешла ко второй дочери изгнанного Якова,  Анне. Она умерла в 1714 году бездетной, и по «Акту об устроении» престол  Великобритании занял дальний родич Стюартов, курфюрст Брауншвейг-Люнебургский  Георг-Людвиг, первый король из династии Ганноверов.
Якобитов  хватало и в Англии, и в Шотландии, но особенно много их было среди  представителей могущественных горных кланов. Все эти Кэмпбеллы, Макдональды,  Гранты столетиями вершили судьбы Шотландии, и клан Стюартов на  англо-шотландском троне вполне укладывался в привычную для них схему. Теперь же  корону узурпировал немец-перец-колбаса, не знающий ни слова ни по-английски, ни  по-гэльски, и мириться с ним они решительно не желали. Изгнанный Яков II отдал Богу душу в 1701 году, но остался сын, тоже Яков, официально  признанный в качестве монарха папой римским, Испанией, Францией. Осенью 1715  года Шотландию охватило восстание, жестоко подавленное правительственными  войсками. Тем не менее юный Яков успел высадиться на родине предков и по  быстрячку короноваться в Скуне, где традиционно короновались владыки Шотландии,  под именем Якова VIII, после чего дал дёру обратно на  континент.
Яков,  сын Якова, прожил долгую жизнь, семьдесят восемь лет, из числа которых шестьдесят  пять считал себя законным королём Великобритании. Более известен он был под  прозвищем «Старый претендент». «Старый», потому что существовал и «Молодой  претендент», его сын Карл. Старшему Стюарту 1715 год отбил охоту драться за  корону, у младшего опыта участия в восстаниях не было, поэтому, когда в 1745-м  Шотландия вновь взбунтовалась, «Юный претендент» с радостью нырнул в водоворот  событий. Момент для мятежа был выбран удачно. Англия увязла в войне за  австрийское наследство, боевые части сражались на материке, и Карл во главе  воинства, состоящего в основном из горцев, победно шествовал по земле предков,  легко рассеивая посланные остановить его войска. Серьёзность угрозы заставила  правительство отозвать с континента герцога Кумберленда, сына Георга II. Кумберленд, в отличие от Карла, нюхнул пороху, и под Куллоденом залпами  мушкетов да пушек перебил вооружённых щитами с палашами горцев.
Восстание  вынудило правительство выкорчевать под корень изменнические горные кланы.  Общинные земли кланов были переданы в частную собственность. Ношение  традиционной одежды и тартан (ткань-шотландка) запрещались под страхом  тюремного заключения. В горы спешно прокладывались дороги. Родовая структура  кланов, складывавшаяся на протяжении веков, была разрушена навсегда.
Карл  Стюарт сбежал обратно за границу. Ни у него, ни у пошедшего по духовной линии  младшего брата Генриха законных отпрысков так и не появилось. В 1766 году умер  «Старый претендент», в 1788 – «Юный претендент». Последний Стюарт, кардинал  Генрих, почил в Бозе в 1807 году, и якобитам стало не за кого проносить вино  над водой, в жесте, символизирующем «короля за морем». Династия Стюартов  пресеклась.

«Юный претендент». Обидно, должно быть, разменять шестой десяток и  продолжать зваться «Юным претендентом»  
  
Для нас шотландец немыслим без волынки и клетчатой юбки-кильта. Когда  на экране телевизора мы видим кадры из фильма «Храброе сердце»: Уильяма Уоллеса  с мордой в синих разводах и юбке, похожей на ту, что носят школьницы в  фантазиях сексуально озабоченных японцев, у нас и тени сомнения не возникает в  достоверности созданного Мэлом Гибсоном образа. Между тем, попади Уоллес-Гибсон  в руки к Уоллесу настоящему, тот его, вероятно, сжёг бы, как колдуна. Во-первых,  из-за синих узоров на лице (с чего Гибсон решил, что шотландцы конца  XIII – начала  XIV веков раскрашивают  физиономии, подобно кельтам дохристовых времён, уму непостижимо. Кстати,  Бернард Корнуэлл прошёлся по «Храброму сердцу». Слегка. В одном из романов  серии «Поиски Грааля»). Во-вторых, из-за юбки. Именно юбки, потому что  шотландский кильт народился на свет в конце  XVI  века как принадлежность горских кланов, и поначалу представлял собой плед,  обёрнутый вокруг тела особым образом. То, что мы зовём килтом, именуется «малым  кильтом». «Малый кильт» был изобретён англичанином Роулинсоном в 1725 году.  Работая управляющим на железоделательном заводе в Лохабере, он заметил, как  потеют рабочие-шотландцы, не желая расставаться с пледами даже в цехах.  Заботясь о производительности труда, англичанин заказал местному портному с  десяток юбок из шотландки. Изобретение прижилось. Запрет на шотландку, -  печальное последствие мятежа 1745 года, был отменён в 1782 году. В искусстве  как раз нарождалось новое направление, романтизм. Наевшись античности,  европейское искусство обратило взор в собственное недавнее прошлое. Герои  средневековья, облачённые в кильты, будоражили воображение шотландских поэтов и  художников. Кильты сделались атрибутом всякого патриота-шотландца, вне  зависимости от того, родился он в горах или на равнине. Несколько лет назад в  Шотландии горячо обсуждалась тема: носить ли под кильтом нижнее бельё?  Традиционно кильт надевается на голое тело, в шотландских полках офицеры на  построении даже обходили ряды со специальным зеркальцем на ручке, заглядывали  «под юбки». Да вот беда, пошить кильт дорого, для официальных мероприятий  шотландцы берут их напрокат. Забили тревогу врачи: кильты способствуют  распространению вензаболеваний!. Так что теперь кильты из проката разрешено  носить с трусами. 
  
«…В чудесах нет ничего хорошего, - Харпер сделал глоток из бутылки, -  Взять святого Патрика. Да, он выгнал из Ирландии всех змей. Чудо? Чудо. И к  чему это чудо привело? Прошло пару веков, и место змей заняли англичане. Думаю,  старик в гробу перевернулся. Змеи-то были получше!...»  
Корнуэлл Б. «Рота стрелка Шарпа»  
  
Многое  объединяет шотландцев с ирландцами, начиная с происхождения (в раннем  Средневековье Ирландию даже именовали порой «Скоттией»), но и разделяет их не  только Северный пролив. Столетиями оба народа пластались друг с другом,  проявляя порой ту крайнюю степень остервенения, что отличает драки между  близкими родственниками (например, Роберт Брюс, разгромив англичан под  Баннокбёрном и утвердившись на шотландском престоле, первое, что сделал, -  послал брата Эдуарда завоёвывать Ирландию).
Римляне,  завоевав половину Британии, включая часть нынешней Шотландии, забуксовали.  Ирландцы, никем не тревожимые до поры-до времени, совершали набеги на соседний  остров, смешивались с пиктскими племенами и где-то к III-IV веку сами добрались до границ Римской империи. Следствием стало  крещение Ирландии. История принятия Ирландией христианства знает многих святых  и подвижников, так же, как история крещения Руси, но так же, как крестителем  Руси считается князь Владимир, крестителем ирландцев называют Святого Патрика.  Сын римского чиновника Кальпурния объяснял язычникам принцип Троицы на примере  трилистника клевера (вот откуда взялся этот символ Ирландии) и  продемонстрировал могущество Господа, приказав всем змеям Ирландии собраться на  горе, откуда отправил их прямиком в море. Легенда-легендой, но змей на острове  и поныне не водится. Есть несколько видов земноводных, а змей нет.
В  варварской Европе эпохи Тёмных веков христианская Ирландия – островок (во всех  смыслах) культуры и учёности. Уже в V веке монахи создали  письменный гэльский, а в 697-м году на соборе всерьёз обсуждается «закон  невинных», призванный оберегать женщин и детей от жестокостей солдатни в  течение военных конфликтов. Закон удивительный для той эпохи: столетием позже  «светоч культуры», «объединитель Европы» и «автор Каролингского Возрождения»  (центром коего стал десяток учёных клириков, приглашённых из той же Ирландии)  Карл Великий, не поморщившись, в один день казнил четыре с половиной тысячи  заложников-саксов с жёнами и детьми.
Девятый  век принёс Ирландии нашествие викингов и конец спокойной жизни. Конечно,  относительно спокойной, ибо на острове имелось множество королей и даже  «королей королей», постоянно враждовавших и дравшихся между собой. Внутренние  дрязги, как ни дивно, избавили ирландцев от власти скандинавов. Те основали  Дублин и ещё с десяток портов, однако перспектива завоевания бесконечного  количества «королевств» викингов не вдохновила. Северяне махнули на ирландцев  рукой и занялись более централизованной Англией. А ирландцы на викингов рукой  не махнули. По мнению историков, крещена Скандинавия именно ирландскими  миссионерами.
Жители  Зелёного острова недаром считают, что все их беды – от англичан. Единственный  на папском престоле уроженец Англии, Адриан IV, хоть и  пребывал у власти всего пять лет (с 1154 по 1159 гг.), нагадил ирландцам выше  крыши. Местное христианство очень отличалось от римского: священникам никто не  запрещал жениться, духовные лица выбривали на макушках не круглые тонзурки, а  полосу от уха до уха, как у друидов. Адриан все эти «отклонения» постарался  устранить. Кроме того, в лучших английских традициях дарить чужое, он прислал  Генриху II Плантагенету (батюшке Ричарда Львиное Сердце)  кольцо с изумрудом дивной зелени в знак пожалования ему права владеть  Ирландией. Случай вступить во владение столь любезно подаренной землёй представился  не сразу. В 1169 году король Лейнстера, выдворенный с трона соседями из  Коннахта и Брейфни, за помощью в возвращении короны обратился к Генриху II. Тот любезно разрешил своим баронам «помочь» изгнаннику. Англичане  (хотя можно ли их назвать англичанами? Говорили они по-французски. Специалисты  и поныне не могут определиться, как правильно именовать этих господ.  Англо-норманны? Англо-валлийцы? Камбро-французы? Одним словом, «история мидян  темна и непонятна»…) пришли и, как часто бывает, не ушли. Покорённая ими  область на восточном побережье острова носила название «Пэйл», «Забор». В  пределах Пэйла действовали английские законы. Ирландцев запрещалось допускать к  церковным должностям, продавать им оружие, лошадей, а во время войны – продукты  питания. За убийство ирландца англичанин не нёс никакого наказания. Тем не  менее, пришельцы постепенно осваивались на новой родине, вступали в браки с  аборигенами и перенимали их обычаи. Власти это не нравилось, и она регулярно  разражалась очередным законом, вроде «Киллкенийских статутов», требовавших под  страхом тюрьмы и конфискации земель от всякого англичанина говорить только  по-английски, одеваться только на английский манер, ездить только на осёдланных  лошадях (ирландцы предпочитали кататься без сёдел).
Разрыв  Генриха VIII с Римом ирландцы не поддержали. Вспыхнул бунт  (первое в истории Зелёного острова выступление, остро приправленное пряным  соусом религиозной розни, но отнюдь не последнее). Подавив мятеж, Генрих плотно  взялся за непокорную Ирландию, искореняя смуту вместе с её носителями. Дело  отца продолжила Елизавета I. При ней окончательно  сформировалось отношение к ирландцам, как к безмозглым полуживотным, коим  прекраснодушные англичане несут свет цивилизации (вот откуда ноги растут  будущей идеологии «Бремени белого человека»). С воцарением Якова I ситуация в Ирландии ухудшилась. Усилился религиозный гнёт, а в Ольстер  с благословения Его Величества хлынул поток переселенцев из Шотландии.
Сын  Якова, Карл I, с ирландцами заигрывал, надеясь опереться  на них в своём противостоянии с парламентом. Друг Карла, граф Страффорд,  назначенный наместником в Ирландии, отпустил гайки, закрученные при Якове, и  поприжал шотландских колонистов. Когда по требованию парламента граф был  отозван с поста и казнён в 1640 году, ирландцы снова взбунтовались.  Протестантских колонистов резали напропалую (погибло, по оценкам историков,  около 4000 человек, 20 % от числа всех переселенцев). Шотландия пришла на  помощь своим избиваемым младенцам, послав в Ольстер солдат. Тем временем в  Англии лишился головы Карл, а власть захватил Кромвель, для которого любой  католик являлся заведомым преступником. Миндальничать с Ирландией  лорд-протектор не собирался. Армия пуритан высадилась в 1649 году, и Зелёный  остров покраснел от крови. Взяв штурмом город Дрогеда, фанатики устроили  настоящую бойню, перебив свыше тысячи горожан без разбора возраста или пола, а  остальных спалив в церкви, где те нашли убежище. Военного коменданта Дрогеды,  инвалида Эштона, забили насмерть его же деревянной ногой. Эти богоугодные деяния  Кромвель в письме именовал «справедливым судом Господа над варварами». Зверства  пуританской солдатни в Дрогеде, Уэксфорде и других селениях остались в памяти  ирландцев, как «Проклятье Кромвеля». Население острова сократилось с полутора  миллионов до восьмисот с половиной тысяч. Сгон с земель при Кромвеле принял  массовый характер. Ирландцев вынуждали переезжать в бесплодный и пустынный  Коннахт, а на отказников велась настоящая охота: английским солдатам платили по  шесть фунтов стерлингов за голову волка и пять – за голову «смутьяна», католического  священника или гэльскоязычного учителя. Смерть Кромвеля участи ирландцев не  облегчила. Карл II, хоть и симпатизировал католикам,  помнил судьбу тятеньки и менять ради ирландцев царский венец на терновый не  жаждал. Его младший братишка Яков, будучи католиком сам, настолько неосторожно  повёл себя, что престола лишился (спасибо, хоть не головы) и окончил дни в роли  приживала при дворе французского короля-солнца. Призвание на трон Вильгельма  Оранского сопровождалось очередным витком террора против папистов. У католиков  отняли право покупать, арендовать и наследовать землю, давать образование  детям, заниматься торговлей, работать в суде, их обложили огромными налогами на  содержание англиканской церкви. Продолжилось переселение колонистов из  Шотландии и Англии, они, а не ирландцы, занимали ключевые посты в  администрации, им, а не коренным жителям, принадлежали 95% ирландских земель.
Восемнадцатое  столетие – время, когда у многих народов пробудилось национальное чувство. Не  стала исключением и Ирландия. Парадокс, ирландский национализм зародился не в  толще замордованного католического большинства, а в тонкой привилегированной  протестантской прослойке. Эти джентльмены чувствовали себя одинаково чужими как  по отношению к коренным ирландцам, так и к англичанам из метрополии (те  воротили нос от любого выходца с Зелёного острова, папист ли он, свой ли  брат-англиканин). Когда во Франции грянула революция, радикалы из тайного  общества «Объединённые ирландцы» поспешили установить контакты с  коллегами-ниспровергателями, чая военной помощи. Надежды их оправдались.  Революционная Франции, пребывая в состоянии войны, охотно отправила в 1796 году  транспорты с солдатами к ирландским берегам. Погодные условия не  благоприятствовали, высадка сорвалась. Хоть и не высаженный, французский десант  напугал английское правительство до дрожи в коленках. В Ирландию были  направлены регулярные войска и части ополчения. Жестокость их и широко  применяемые пытки свершили чудо: протестанты и католики сплотились. Зелёный  остров запылал. Повстанцы с тысячей таки подброшенных французами бойцов в конце  лета 1798 года разогнали британские войска и, заняв город Каслбар, объявили об  учреждении «Республики Коннахт». Просуществовала она недолго. Англичане  перебросили на остров подкрепления и покончили с сепаратистами. Из  произошедшего власти сделали соответствующие выводы: раз ирландские  протестанты, в которых всегда видели опору короля, оказались ненадёжны, ручной  дублинский парламент был распущен, и в январе 1801 года Ирландия лишилась  остатков автономности, влившись в состав нового государства «Соединённое  королевство Великобритании и Ирландии». Вырваться из липких объятий Англии  Ирландии удастся лишь сто лет спустя ценой большой крови и маленькой войны  (Англо-ирландская война 1919-1921), но это тема отдельного разговора,  выходящего за рамки данной книги.
Пару  слов напоследок уделю Патрику Харперу. Родился он, по всей видимости, году эдак  в 1784, а, так как его родной Донегол граничит с Коннахтом, юноша, наверняка,  вдоволь насмотрелся на бесчинства красномундирников, приведшие к восстанию  1798-го. Успел он, возможно, и свободы глоток хватить. В армию ненавистных  оккупантов Харпера (опять же, гипотетически) загнала волна репрессий,  прокатившаяся по Ирландии после ликвидации «Республики Коннахт». Думаю, через  много лет, обзаведясь трактиром в Дублине, бывший сержант не очень-то  распространялся о своём боевом прошлом, ибо даже спустя полтора века в  независимой Ирландии (не вступившей в войну с гитлеровской Германией, брезгуя  оказаться на одной стороне с Англией) не принято было подавать руку тем  ирландцам, что всё же завербовались в войско Его Величества для борьбы с  нацизмом.
Флаг Великобритании с детства ставил меня в тупик. Нагромождение  красно-сине-белых крестиков с треугольничками, как мне казалось, может нести  какой-то смысл только в случае, когда словосочетанием «британский флаг»  заменяешь «немецкий крест» в известном выражении, состоящем из глагола  «порвать» и некоего существительного. Ан нет! Флаг британский составной и  появился не сразу. До 1707 года он выглядел просто, как крест Святого Георгия:  

 
  
В 1707 году Крест Святого Георгия объединили с шотландским крестом  Святого Андрея:  

 
   
И, наконец, крест Святого Патрика… Вот он:  

 
  
…добавился к двум другим после присоединения Ирландии. Так и народился  на свет британский «Юнион Джек»:  

 
  
P.  S. А всё-таки, согласитесь, «британский  флаг» лучше сочетается с глаголом «порвать», чем «немецкий крест»…  

Парламент. 
Восторгаясь  давними демократическими традициями англичан, наши журналисты об истории  возникновения парламента пишут скупо. В лучшем случае скороговоркой упомянут  «Великую хартию вольностей» с её непременным «…ни один свободный человек не  будет арестован или заключён в тюрьму… иначе, чем по законному приговору…» Вот,  де! Уже тогда! В тринадцатом веке англичане! А мы! Да что, мы, сермяжники… Эх!  Между тем, парламент в Англии создавался, как вполне себе изменническое  предприятие, и эту-то традицию парламентарии свято блюли на протяжении веков. С  точки зрения простой порядочности, не говоря уже о каких-то рыцарских идеалах, мышиная  возня вокруг той же «Великой хартии…» выглядит гаденько: бароны, присягавшие в  верности королю, воспользовались его затруднениями для того, чтобы вырвать из  глотки дополнительные льготы для себя, любимых, и признание законности их права  поднимать против него мятежи, буде он потребует от них исполнения вассального  долга. (И, кстати, под «свободными людьми» «Великая хартия…» понимает лишь тех,  кто относится к благородному сословию. Согласитесь, трудно представить себе купца  или крестьянина, возводящими «…в рыцари первородного сына…» или выкупающимися  из плена, а в тексте именно так. Текст в Интернете имеется, он короткий,  ознакомиться с ним хватит нескольких минут.)  Эстафету «хартейцев» принял через  полвека «Бешеный парламент» - откровенно олигархическая форма ограничения  королевской власти, при которой монарх не мог шагу ступить без разрешения  совета, состоящего из пятнадцати магнатов. Король почему-то демократических  устремлений «лучших сынов народа» не понял, а счёл это обычным мятежом. Пока  Его Величество собирал армию, лидер заговорщиков Симон де Монфор созвал в  подмогу к представителям знати выборных от городов и худородного дворянства, да  себя объявил «лордом-протектором». Кромвеля из него не вышло, погиб в бою. (Повезло.  Участи изменника в Англии не позавидуешь: несчастного вешали не до смерти,  затем, сняв с шибеницы, кастрировали, вспарывали живот и сжигали кишки с  гениталиями перед глазами; потом последовательно отрубали руки, ноги и, в последнюю  очередь, голову. Самый поздний известный случай применения этой экзекуции  относится к 1820 году, когда пятеро бедолаг были подвергнуты вышеупомянутой  казни за план покушения на членов правительства. Не за действия, лишь за план! И  вот что интересно, сведения об этом случае можно отыскать только в очень уж  специальной литературе, зато Николая  I, всего пять  лет спустя повесившего пятерых главных виновников кровавой заварухи на  Сенатской площади 14 декабря 1825 года, и по сей день не устают предавать  анафеме на каждом углу, как образчик свойственной всем русским сатанинской  жестокости. )
 Парламент,  тем не менее, сохранился. Короли продолжали его собирать, только урезали  полномочия до одобрения (или неодобрения) новых налогов. В XIV веке магнаты добились для народного собрания права издавать законы –  «билли», но Его Величество свёл усилия жадных до власти вельмож на нет. Здраво  рассудив, что купцы и мелкие рыцари едва ли станут плясать под дудку лордов, король  узаконил существование нижней палаты. Система двухпалатного парламента (Палата  лордов, где заседает знать, и палата общин для горожан и шляхты. Крестьянство в  ту пору «рылом вышло» для участия в «демократическом процессе» лишь у нас и у  шведов) оказалась на диво удачной, вплоть до восшествия на престол несчастного  Карла I верно храня августейших особ от неприятностей со  стороны представительской демократии. «Билли» либо спускались сверху монархом  для утверждения обеими палатами, либо выдвигались палатами, и тогда требовалась  подпись короля, чтобы превратить «билль» в закон. Помимо налогов и  законодательской деятельности парламент разбирал коллективные жалобы и  легитимизировал королей (Генрих IV Ланкастер). В XVII-XVIII веках парламент постепенно отобрал у короля  большую часть властных функций. Ими отныне наделялось правительство,  формируемое из самих народных избранников. К тому моменту в парламенте  исторически сложились две партии – «тори», защищавшие интересы крупных  землевладельцев, и «виги», за которыми стоял промышленный и торговый капитал.  Победившая на выборах партия и получала власть. Проигравшая уходила в оппозицию  язвить и брызгать ядом. В течение нескольких веков, до самой реформы 1832 года,  английский парламент свято хранил традиции прошлого. На практике это означало,  что, например, избирательное право регулировалось законом 1414 года. В палату  общин своих представителей посылали по два «…рыцаря…» каждое графство, и по два  человека – каждый крупный город. Статус «крупных», полученный городами в  далёком 1414 году, сохранялся за ними и в 1614, и в 1814. Многие из таких  «мегаполисов» к XIX веку захирели, но исправно посылали по  два депутата в парламент. Прозвали их «гнилыми местечками». В одном из них, Олд  Сарум, правами избирателя пользовался всего один человек, а избирал этот  счастливчик целых двух членов палаты общин! Само собой разумеется, голоса таких  избирателей просто покупались. «Гнилые местечки», вообще, можно смело назвать  «школой английского парламентаризма», ведь от «гнилых местечек» избирался и  Веллингтон, и авторы законов по ликвидации этих самых «местечек» Генри Флуд да  Уильям Питт-младший.
Войны  с Наполеоном ясно показали, что архаичная и неуклюжая парламентская система  требует перестройки. В 1832 году была проведена реформа, превратившая  английскую «говорильню» (от франц. «парле» - «говорить») в то, что нам  известно, как «старейшая из ныне действующих демократических институций»,  болезни и пороки коей так старательно и убого копировала наша «демшиза» (не моё  выражение, увы) после распада Союза.
В больших городах выборы тоже чаще всего сводились к аукциону: избирали  того, кто щедрее других «наградит» избирателей. «Дьявол Шарпа» адмирал Томас  Кокрейн, баллотируясь в парламент, первый раз пролетел, ибо его соперник платил  за голос пять фунтов стерлингов. После выборов хитрюга адмирал лично обошёл тех  немногих, кто всё же проголосовал за него, и торжественно выдал по десять гиней  каждому (о соотношении гинеи с фунтом см. раздел «Кавалерия Святого Георгия»).  Счастливчики раззвонили о щедрости моряка на всех углах, и на следующих выборах  адмирал, естественно, победил. Когда же избиратели явились к нему за гинеями,  он сделал большие глаза: какие деньги? Я, вроде, никому ничего не обещал? Так  бы и облапошил «дьявол» электорат, да язык подвёл, как подводил его всю жизнь.  Потешаясь про себя над простаками-обывателями, Кокрейн обронил, что не прочь  угостить добрых жителей округа. На слове его и поймали. Угощение вышло ему в  1200 фунтов стерлингов.   

Кавалерия  Святого Георгия. 

  
   
Соверен  Георга   III. Кавалерия Святого Георгия  скакала во главе всех европейских коалиций против Наполеона; её подковы звенели  по паркету Михайловского замка в ночь убийства Павла   I; следы её копыт обнаруживались в мятежной Вандее и нейтральной Швеции…  Везде, где применение этого, вне сомнения, высокоэффективного рода войск  служило интересам Британии.  
   
Английскую  денежную систему, существовавшую до 1971 года, простой не назовёшь. Собственно,  в интересующий нас период, а именно в начале XIX века,  простой она была лишь у нас (после денежной реформы Петра I, упразднившего все эти «денги» да «алтыны» и установившего четкое  соотношение: один рубль – сто копеек) и в постреволюционной Франции. В Англии  денежная система была, пардон, «дуодецимальной», то есть двенадцатиричной.  Любопытный факт: из-за этого детей в британских школах учили таблице умножения  не до десяти, как у нас, а до двенадцати.
Самой  мелкой монеткой был фартинг. Монета изготавливалась из меди весом 4,5 – 6  граммов. Диаметр колебался от двух до двух с половиной сантиметров. Четыре  фартинга составляли пенни.
«Пенни»  (во множественном числе «пенсы») ведёт своё происхождение от римского денария,  и, хоть название денежной единицы изменилось (слово «пенни» родственно нашему  старинному «пенязи», и немецкому «пфеннигу», и скандинавскому «пеннингу»), но  на бумаге дореформенное пенни (до вышеупомянутой реформы 1971 года, когда  англичане, наконец, последними в Европе приняли десятичную денежную систему)  обозначается буковкой «d». Например, “9d” – девять пенсов. Штамповались монеты тоже из меди, двенадцать пенсов  образовывали шиллинг.
Шиллинг  являлся своего рода «барьерной монетой», ибо сливки общества редко держали в  руках что-то мельче шиллинга, а большая часть бедняков ничего крупнее шиллинга  за всю жизнь и не видела. «Шиллинг» - это очень германизированный «солид»,  только, если римо-византийский солид делался из золота, его потомок – шиллинг к  началу XIX века был давным-давно серебряным. Вечно  нуждавшийся в деньгах Генрих VIII, правда, пытался  чеканить шиллинги из меди, покрывая поверхность тонким слоем серебра. На  выступающих частях монеты, таких, как профиль монарха, серебро быстро  истиралось, за что в народе экономный король удостоился прозвища «Старый медный  нос». Два с половиной шиллинга складывались в полукрону, пять – в крону,  двадцать – в фунт стерлингов.
В  далёком двенадцатом столетии в Британии имела хождение мелкая серебряная  монетка «стерлинг». Стерлинги были очень похожи на наши допетровские копейки –  крохотные чешуйки серебра разного размера и веса. Чтобы не морочить голову,  жители Британии тогда рассчитывались друг с другом, взвешивая стерлинги скопом:  ты мне меч, а я тебе килограмм… то бишь, два фунта стерлингов. Так и прижилась  эта денежно-весовая единица на британской земле. Во времена Шарпа фунт  стерлингов составляли, как уже говорилось, двадцать шиллингов или двести сорок  пенсов, или девятьсот шестьдесят фартингов. Золотой монеты «фунт стерлингов» не  существовало, зато имелась монета «соверен», получившая название по изображению  восседающего на троне суверена. Соверен соответствовал бумажному фунту стерлингов  и весил восемь граммов, из которых семь – чистого золота.
Гинея,  впервые отчеканенная из золота, привезённого из Гвинеи в 1663 году, равнялась  двадцати одному шиллингу. Весила она 8,3 – 8,5 граммов, диаметр держался в  пределах 2,5 – 2,7 сантиметров. В 1813 году была отчеканена партия в 80000 так  называемых «военных гиней», предназначенных для армии Веллингтона. На реверсе  эти монеты несли изображение Ордена Подвязки.
Кроме  вышеперечисленных, ходили монеты достоинством в три фартинга, полшиллинга,  треть гинеи, четверть гинеи и куча других. Иностранцу запутаться в них было  проще простого, но англичане не жаловались.
Для желающих самостоятельно производить расчёты по ходу перечитывания  шарповой эпопеи привожу вес наполеондора – золотой французской монеты достоинством  в двадцать франков: 6,4516 граммов при содержании чистого золота 5,801 г. В  начале романа «Месть Шарпа» Дюко похитил груз, принадлежащий Бонапарту. В  четырёх клетях находились двадцать ящиков, в каждом из которых содержались  наполеондоры на сумму в десять тысяч франков. То есть, в каждом ящике – пятьсот  монет, всего – десять тысяч монет. Десять тысяч монет весом шесть с половиной  граммов каждая… Вот и считайте. 
   
Луддиты. 
В  последних книгах серии попадающиеся на глаза Шарпу английские газеты не устают  трезвонить о громящих фабрики «луддитах», против которых правительство  применяет войска. Что же это за «луддиты» такие грозные?
1790  год ознаменовался для революционной Франции среди прочего выпуском собственных  бумажных денег. Практически сразу Англия наладила производство фальшивок.  Экономическая война при Наполеоне вышла на новый уровень: не ограничиваясь  ответной подделкой английских ассигнаций (Британцы Бонапарта  «научили плохому»  на беду всей старушке-Европе. Впоследствии Наполеон, начиная с кем-либо войну, предварительно  засыпал жертву ворохом подделок), французский император решил удушить торговлю  островитян, дабы лишить их «кавалерии Святого Георгия» (так прочувствованно облаянной  главзлодеем «Дьявола Шарпа» Батистой). Император затеял континентальную блокаду,  надумав отрезать англичан от единственного стоящего рынка сбыта, – Европы, благо  местные корольки из опасения потерять трон бросались выполнять волю Бонапарта с  готовностью, сделавшей бы честь самому вышколенному лакею. Доступ британским товарам  был перекрыт, а тонкая струйка контрабанды (как без неё) обогащала таможенников  и чиновную братию на побережье, но особенной роли не играла. Осечка вышла с  Португалией (для португальцев лишиться торговли с англичанами означало умереть  с голоду), затем с Россией как-то неловко получилось. Блокаду, навязанную  Тильзитским миром 1807 года «тупые московиты» соблюдали из рук вон плохо. Затея  с фальшивыми деньгами провалилась. Подобно тому, как из-за дефекта пишмашинки  документы конторы Бендера говорили с дивным турецким акцентом, так и подделки  Наполеона по вине незнакомого с кириллицей гравёра, спутавшего «Д» с «Л», обзавелись  акцентом то ли вьетнамским, то ли японским. Надписи на банкнотах, размеры коих  в те времена были не чета нынешним (135 на 185 мм) гордо гласили: «Объявителю  сей госуЛарственной ассигнации платит ассигнационный банк двадцать пять рублей  хоЛячею монетою» (Дошедшие до нас наполеоновские подделки нежно любимы  ревнителями вечной отсталости матушки-Рассеи. Состояние фальшивых купюр идеальное,  не в пример подлинным. На основании этого делается вывод: вот, мол,  просвещённая Европа даже фальшивки печатала лучшего качества, нежели мы,  сиволапые, свои настоящие. На деле же «холячие» в обращение не попадали, их  хранили, как курьёз, а «натуральные» двадцатипятирублёвки в коллекции клали  только тогда, когда они  по причине крайней ветхости не годились уже в качестве  платёжного средства).
Континентальная  блокада больно ударила по Англии. Экспорт сократился на треть, а после того,  как Наполеона поддержали США, и вовсе упал. Промышленники, стремясь уменьшить  себестоимость, принялись активно внедрять паровые станки с широкими рамами,  позволявшие изготавливать одновременно несколько изделий. Для обслуживания  машин высокая квалификация не требовалась, и профессионалов-рабочих толпами  вышвыривали на улицу, набирая с улицы кого попало за копейки. Уволенные  строчили жалобы в парламент, но без толку. Отцы народа считали ниже своего  достоинства снисходить до нужд «черни». А зря.
В  первых числах марта 1811 года мануфактурщики Ноттингема получили гневные  письма, автор которых, «генерал Нед Лудд», осыпал купчин упрёками и обещал от  имени «Армии Восстановителей Справедливости» скорое возмездие. Оно не заставило  себя долго ждать. В ночь с 11 на 12 марта в городке Арнолде была разгромлена  первая фабрика. Шестьдесят станков разбили кувалдами. И пошло-поехало. За три  последующих месяца неведомые погромщики довели счёт уничтоженных машин до двух  тысяч. Попытки владельцев предприятий нанимать охрану не давали результатов, машиноборцы  были слишком хорошо организованы. Вместо имён использовались номера, общались  между собой при помощи системы тайных знаков. Собравшись в ближайшем от фабрики  лесу, луддиты дожидались темноты и нападали на предприятие (нападали под  красным флагом, кстати). Первыми шли вооружённые. Они обезвреживали охрану и  впускали остальных. Уничтожение станков обычно не занимало много времени, и к  моменту, когда к фабрике стягивались местные силы самообороны, героев кирки и  кувалды уже и след простывал. Как ни странно, не было ни убитых, ни раненых.  Луддиты действовали на диво бескровно.
Волнениям  в Ноттингемшире официальный Лондон поначалу не придал значения. Принц-регент,  правда, специальным указом посулил платить 50 гиней всякому, кто донесёт о  готовящемся уничтожении оборудования, но правительство долго раскачивались, и к  концу года движение луддитов охватило соседние с Ноттингемширом графства:  Лестершир, Дербишир, Чешир, Йоркшир, Ланкашир. В феврале 1812 года парламент  приравнял «антимашинный вандализм» к тяжким преступлениям, караемым смертной  казнью. Против постановления выступил лишь член палаты лордов будущий классик  английской литературы Байрон. В неспокойные районы были отправлены три тысячи  солдат под командованием генерал-лейтенанта Томаса Мейтленда. Почтенный  военачальник цацкаться с обнаглевшим мужичьём не собирался, и луддитов,  ворвавшихся на фабрику Роуфорд-Миллз в Йоркшире, встретили ружейными залпами.  Пролилась первая кровь. Луддиты в отместку грохнули нескольких владельцев  предприятий. Власти ответили массовыми арестами. Взятых по доносам бунтарей  власти, не утруждая себя разбирательствами в степени виновности вешали или  ссылали на каторгу в Австралию (где ощущалась нехватка рабочих рук). Конец  репрессиям положил случай в Манчестере. 23 апреля 1812 года шериф Уильям Халтон  приказал пойманных на горячем луддитов вешать без суда и следствия. В числе  прочих на виселицу попал двенадцатилетний Абрахам Чарлстон. Его казнь получила  неожиданно широкий отклик в обществе, преподнёсшем правительству неприятный  сюрприз. В июне перед судом предстали 38 членов луддитского сборища, накрытые  солдатами в лесу перед акцией. И суд этих несчастных оправдал. Власти извлекли  урок, и жестокость поумерили. Впрочем, цель к тому моменту была достигнута.  Движение луддитов пошло на убыль. Следующие несколько лет кое-где вспыхивали искры  бунта, но им было далеко до пожара 1811-1812 годов. В 1814 же с разгромом  Наполеона континентальная блокада приказала долго жить, и луддиты окончательно  сделались добычей историков (по сей день не устающих спорить, кем был этот Нед  Лудд, да и был ли мальчик?) да литераторов-романтиков (образ борцов с  бездушными механизмами ещё долго будоражил воображение Байрона и других  представителей английского романтизма).
В 1819 году настырный журналюга из Манчестера Джон Тейлор подпортил  этот образ, докопавшись, что часть нападений на фабрики организовывалась  владельцами конкурирующих предприятий. В восьмидесятых годах  XX века публикации Тейлора  получили подтверждение. Историк Джон Трейси  отыскал в архивах документы, из которых следовало, что в районах, где  свирепствовали луддиты, даже в самый разгар «бунта против машин» мануфактуры,  принадлежавшие определённым лицам, продолжали себе преспокойненько работать, не  подвергаясь никаким погромам. Бунт – бунтом, а в конкурентной войне все  средства хороши.      

ПОСЛЕСЛОВИЕ  (Моё, не Шарпа) 
  
Забавные,  всё-таки, англичане ребята. Бородино, по мнению большинства их историков, -  несомненно, победа Наполеона. А как иначе? Поле битвы осталось за ним? За ним.  Москву он после Бородино занял? Занял. Да и сам он в официальных документах  именовал эту битву своей победой. Значит, победа Наполеона. И в доказательство  цитируются его слова, де, сам говорил: среди, мол, одержанных мною побед в  драке за Москву проявлена наибольшая отвага и достигнут наименьший результат!  Видите, Наполеон победой считал! (хотя в высказываниях Наполеона можно отыскать  и другие слова о Бородино: «…Самое страшное из моих сражений – это то, которое  я дал под Москвой. Французы в нём показали себя достойными одержать победу, а  русские оказались достойными быть непобедимыми…») При этом битву под Бароссой,  название которой соседствует рядом с Бородинской битвой в списке побед  Бонапарта на Триумфальной арке в Париже, англичане считают, бесспорно, своей победой.  И Корунью, где поле сражения, в конце концов, досталось французам, англичане  тоже считают собственной викторией, а испанцев, удерживавших Корунью, пока  британцы героически грузились на корабли, историки Её Величества снисходительно  поругивают, покровительственно похлопывая по плечу. Ну, правда, что возьмёшь с  этих испанцев? Дикие они, эти испанцы, жестокие, вон и Сабатини о них так  писал, и другие заслуживающие доверия наши англоязычные авторы. И русские тоже  дикие, да к тому же бедные. Честное слово, в монографии издательства «Оспри» о  русской армии наполеоновской эпохи пристрастие Суворова к штыковым ударам на  голубом глазу объясняется отсутствием денег на покупку свинца для пуль.  Экономили нищенькие русские. Опять же, даже если речь идёт о русской пехоте,  обязательно упоминаются казаки с непременным комментарием: ах, какие зверства  творили эти «коссакс» на территории старушки-Европы! Дикари, что скажешь. А  измывательства цивилизованных британцев над союзным населением захваченного  Бадахоса чести доблестным английским войскам, конечно, не делают, но испанцы же  сами виноваты! Во-первых, они там все были поголовно на стороне французов, а,  во-вторых, смотри выше, они что? Правильно, дикие они, жестокие какие-то. Вон и  войну против цивилизованных французских пришлецов вели как-то дико и  нецивилизованно: вылавливали их по одиночке, убивали из-за угла. Естественно,  французам, приходилось, скрепя сердце, отвечать диким испанцам той же монетой.  Вообще, следуя англоязычным научно-популярным изданиям, вырисовывается такая  картинка: воевали две великие цивилизованные нации, англичане с французами, а у  них под ногами путались какие-то другие народишки, суетились, пока Великий  Веллингтон не вмешался и не разбил на «Главном Театре Военных Действий В  Испании и Португалии» сначала войска почти столь же Великого (отдадим ему  должное) Наполеона, а потом, под Ватерлоо, и самого почти столь же Великого  (отдадим ему должное) Наполеона. Читаешь, и невольно приходит на ум Вторая  Мировая война, и её Главный Театр Военных Действий: Северная Африка (само  собой), где Великий Монтгомери (которого американский генерал Паттон именовал в  своём кругу «маленьким усталым пердунчиком») на голову разбил Самого Великого  Немецкого Генерала Второй Мировой Войны Роммеля, причём разбил исключительно  благодаря своему военному гению, а то, что у англичан было многократное  численное преимущество над немцами, - случайность, не сыгравшая в этой  оглушительной победе никакой роли.
Есть  такой анекдот. Разведёнка делится опытом с юной подружкой: «Понимаешь, милая,  до свадьбы брак представляется похожим на арабскую сказку: красавец-шейх,  ковры, дворцы, верблюды… Но проходит медовый месяц, сначала истаивают дворцы,  потом ковры, и, в конце концов остаёшься один на один с верблюдом…» Что-то  похожее происходит, когда от яркой прозы Корнуэлла обращаешься к фактам.
Испания и Португалия, как Главный Театр Военных Действий.  К 1806 году Испания была союзницей наполеоновской Франции. Несмотря на  то, что союзничество это точнее всего характеризуется немецким выражением:  «Пожалуйста, будь мне хорошим другом, а не то я тресну тебя штакетиной по  башке», англичане воспользовались ситуацией для того, чтобы откусить для  себя жирный кусочек испанских владений в Южной Америке. Красномундирники, в  рядах которых были будущая правая рука Веллингтона Бересфорд и погибший при  штурме Сьюдад-Родриго «Чёрный Боб» Кроуфорд, захватили Буэнос-Айрес. Местным  понадобилось полтора месяца, чтобы собрать ополчение и вышибить непрошенных  гостей из города. Англичане дождались подкреплений и овладели Монтевидео, но  удача уже отвернулась от них. Кое-как вооружённые южноамериканцы в пух и прах  разгромили захватчиков. Великобритания готовилась взять реванш, сформировав 9,5  тыс. корпус под командованием сэра Артура Уэсли, но политический расклад сил в  Европе тем временем изменился. Наполеону надоело миндальничать с Бурбонами, он  сместил испанского короля с престола, и посадил на теплое местечко своего  старшего брата Жозефа. Испанцы восстали, а, восстав, попросили подмоги у  извечных врагов – англичан. Так сэр Артур Уэсли и его солдаты вместо Южной  Америки очутились на Пиренейском полуострове. Вот тогда-то Наполеон и  побывал в Испании. ЕДИНСТВЕННЫЙ РАЗ. Походя раскатал испанскую армию и отбыл за  Пиренеи, не удосужившись даже назначить главнокомандующего тремя оставшимися в  Испании французскими армиями. Не уверен, что император вообще заметил  присутствие англичан на полуострове. Больше Бонапарт своим вниманием Испанию с  Португалией не баловал. Такой вот «Главный Театр Военных Действий».  Показательно, что настоящий успех к Веллингтону пришёл лишь после русской  авантюры Бонапарта, когда император отозвал с полуострова наиболее боеспособные  части: с востока наступали наши, а те, кто мог им противостоять, тихо гнили по  обочинам Старой Смоленской дороги. В цифрах боевые действия британцев тоже  выглядят бледненько. Потери сторон при «грандиознейшем» сражении под Витторией  (8000 у французов и 5100 у союзников) вызывают кривую усмешку, ибо при Бородино  в бою за батарею Раевского от одного только 30 полка французской линейной  пехоты численностью в 4100 штыков осталось 300 калек (трупы наших и французов  на Курганной высоте, как пишут очевидцы, лежали слоями в семь-десять человек!).  Смешным кажется пафос Корнуэлла, с которым он в «Полке Шарпа» гордо повествует  о восьми французских Орлах, захваченных британцами с 1808 по 1813. Смешным,  когда знаешь, что одни только казаки Платова в 1812 году разжились тридцатью.
Гениальный Велллингтон, гениально разбивший Наполеона под Ватерлоо.  С гениальной победой тут тоже не очень сходится. В цифрах: потрепав 16  июня прусское войско Блюхера под Линьи, Наполеон отправляет маршала Груши с 33,  7 тыс. солдат догнать и добить немцев (немцев, уточню, около восьмидесяти тысяч,  а преследуют их тридцать тысяч французов). Утром 18 июня у императора – 69  тысяч бойцов и 243 пушки, у Веллингтона – 72 тысячи и 150 пушек (по другим  данным, у Бонапарта – 74 тыс. 748 человек при 246 орудиях, у Веллингтона – 66  тыс. 672 человека при 156 орудиях. Угадайте-ка с трёх раз, где данные  английских историков, а где – остальных?). Союзная армия (британцы, бельгийцы,  голландцы) занимает оборонительную позицию, предоставляя французам честь  атаковать. Французы несколько часов подряд атакуют столь доблестно, что к  вечеру исход битвы под большим вопросом.  Победа зависит от того, кто, кто  подоспеет первым, Груши  или Блюхер? Веллингтон матерится по-чёрному и даже  высказывается в духе: Господи, пошли мне сумерки или Блюхера! Старикан Блюхер  тем временем обводит Груши вокруг пальца и, оставив часть кавалерии путать  французского маршала, возвращается к Ватерлоо, зайдя наполеоновскому воинству в  тыл. Всё. Наполеон капут. Победа Веллингтона? А, может, всё-таки, Блюхера?
Бросает  ли вышесказанное тень на Веллингтона и британских солдат? Может, Уэсли был  бездарностью, а вояки в красных мундирах сплошь трусы и бездельники? Нет.  Герцог Веллингтон был одарённым полководцем, а храбрость свою его подчинённые  доказывали не раз, порою ценой немалой крови. И моего любимого писателя  Бернарда Корнуэлла мне упрекнуть не в чем. Талант свой он употребил на то,  чтобы прославить Родину, и ему это удалось. Завидую, искренне и горячо завидую  англичанам. Масштабы их испанской войны и нашей, сначала Отечественной, а потом  освободительной, несравнимы, но из английских литературных героев тех событий навскидку  вспоминаются Шарп Корнуэлла и Додд Форрестера, а у нас? Соплежуй Безухов? Или  благороднейший зануда Болконский? Вот и остаётся чёрной завистью завидовать  англичанам, втайне надеясь, что когда-нибудь и у нас отыщется собственный  Корнуэлл, и великая русская литература, наконец, обогатится не очередным  образом неумёхи или слюнтяя, а образом Героя.
Героя  с большой буквы.
 Владис.  Танкевич
Январь  2013 - июль 2013 года
Post Scriptum: Мой  электронный адрес «MonVerre@mail.ru» Буду искренне признателен за любые отзывы: от «Спасибо» до «Песатель  дибил» На случай, если в моём тексте обнаружатся факты, противоречащие той  информации, которой обладаете Вы, настоятельно прошу оснащать «Ваш ответ  Чемберлену» ссылкой на источник с указанием страницы или хотя бы главы, где Вы  свои сведения почерпнули. Обязательно ознакомлюсь и постараюсь учесть. Спасибо…  Песатель ни дибил.

Содержание 
1. Предисловие  научного редактора 
2. Пара слов от  автора 
3. Король Шарпа  и не только: 
-  Король Шарпа
-  Принц Шарпа
-  Главнокомандующий Шарпа
-  Веллингтон Шарпа
4. Армия Шарпа: 
-  Организация
-  Солдаты
-  Офицерство
-  Казармы и браки
-  Бивуаки и палатки
-  Питание
-  Наказания
-  Внешний вид и выкладка
-  Лёгкая пехота и стрелки
-  Иностранные подразделения
-  Вспомогательные силы
5. Оружие Шарпа: 
-  «Браун Бесс»
-  Винтовка Бейкера
-  Семистволка
-  Палаш Шарпа
-  Артиллерия, ракеты и всё, что при переводе я хотел бы знать о современном Шарпу  вооружении, да не у кого было спросить
6. Вера Шарпа: 
- Ab  ovo
-  Англиканство
-  Пресвитерианство
-  Пуритане
-  Квакеры
-  Методисты
7. Раны Шарпа: 
-  Сифилис
-  Чахотка
-  Оспа
-  Санитария и гигиена
-  Шарлатаны
8. Родина Шарпа: 
-  Закон и правопорядок
-  Имена
-  Еда
-  Ост-Индская компания
-  Шотландия и Ирландия
-  Парламент
-  Кавалерия Святого Георгия
-  Луддиты
9. Послесловие  (моё, не Шарпа) 
10. Содержание 
11. Список  использованной литературы 

   

   
   
Список  использованной литературы: 
   
-  Тарле Е. В. Нашествие Наполеона на Россию. 1812 год. – М.: Воениздат, 1992
-  Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов: мифы и факты. – М.: ЗАО Изд-во  Центрполиграф, 2002
-  Черняк Е. Пять столетий тайной войны. – Москва: Издательство «Международные  отношения», 1972
-  Черняк Е.Б. Тайны Англии: заговоры, интриги, мистификации. – М.: Остожье, 1996
-  Рыжов К. Все монархи мира. Западная Европа. – М.: Вече, 1999
-  Нечаев С. Десять загадок наполеоновского сфинкса. – Рейттаръ, 2003
-  Нечаев С. Учёный корпус Наполеона. Аудиокнига. – Издательство «СиДиКом»
-  Нечаев С.Ю. Три португальских похода Наполеона. – М.: Наполеоновские войны,  2009
-  Брюс Р. Войны и сражения эпохи Наполеона: 1792-1815/ Роберт Брюс и др ; [пер. с  англ. А. Колина] – М.: Эксмо, 2009
-  Дерябин А.И. Сражение при Ватерлоо 18 июня 1815 года. – Москва: Рейтар, 1997
-  Корниш Н. Русская армия 1914-1918 гг. Военно-историческая серия «СОЛДАТЪ» - М.:  АСТ: Астрель, 2005
-  Федосеев Ю.А. Что непонятно у классиков или Энциклопедия русского быта XIX  века. М.: Флинта-Наука, 2006
-  Фримонт-Барнс Г. Война на Пиренейском полуострове 1807-1814. Пер. Александр А.  Яковлев
-  Торвальд Ю. Век криминалистики. Москва: Прогресс, 1984
-  Маркевич В.Е. Ручное огнестрельное оружие. Санкт-Петербург: Полигон, Москва:  АСТ, 1995
-  Рат-Вег Иштван История человеческой глупости. «Феникс», 1996
-  Успенский Л.В. Ты и твоё имя. Л.: Детская литература, 1972
-  Бушков А. Неизвестная война. Тайная история США. «Олма Медиа Груп», 2008
-  Современный католицизм: вопросы и ответы. Составители В.Васильев, Г. Алексеев.  – Москва: «Одигитрия», 2000
-  Элиаде М. История веры и религиозных идей. Том 3. Пер. с франц. – М.:  Критерион, 2002
- Зноско-Боровский  М. Православие, римо-католичество, протестантизм и сектантство.
-  Знаковые моменты: Сб. ст. / А.Соловьёв – М.: ИД «Коммерсантъ»; СПб.: ИД  «Питер», 2008
- Крупнейшие  мировые афёры. Искусство обмана и обман как искусство/ Сост. В. Башкирцева, А.  Соловьёв. – М.: ИД «Коммерсантъ»: Эксмо, 2009
-  Щёлоков А.А. Занимательная бонистика. Факты, легенды, открытия в мире банкнот.  – М.: Эксмо, 2007
-  Чуковский К. Собрание сочинений в 15 т. Т. 2: От двух до пяти. - М.: Терра –  Книжный клуб, 2001
-  Мишина И.А, Жарова Л.Н., Михеев А.А. Всемирная история: эпоха становления  современной цивилизации (конец XV – начало XX ст.ст.) – К.: Генеза, 1994
-  Мазуркевич С.А. Новейшая энциклопедия самых распространённых заблуждений. –  Донецк: ООО «ПКФ «БАО», 2009
-  Невилл П. Ирландия: история страны / Питер Невилл; пер. с англ. Н. Омельянович  под ред. К. Ковешникова. – М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2009
-  История Великобритании /под редакцией Кеннета О. Моргана. – «Весь мир», 2008
-  Мирский М.Б. История медицины и хирургии. Учебное пособие. М.: ГЭОТАР-Медиа,  2010
-  Сорокина Т.С. История медицины: краткий курс лекций. - Издательство  Университета дружбы народов, 1988
- Мир  вещей / ред. коллегия: М. Аксёнова, Т. Евсеева, А. Чернова и др. – М.: Мир  энциклопедий Аванта+, 2007
-  Риган Дж. Коллекция исторических курьёзов. – ЗАО « Издательский Дом Ридерз  Дайджест», 2007
-  Орлов М.А. История сношений человека с дьяволом. Московский филиал № 17 СП  «Интербук», 1991
-  Богданов И. Unitas, или краткая история туалета. – М.:  Новое литературное обозрение, 2007
-  Абсентис Денис «Средневековая Европа. Штрихи к портрету»
-  Статьи Поволоцкого А. Б. по истории военно-полевой хирургии.
-  Журнал «Сержант» №29 2’2004 г. Статья Баранова А.А. «Медицинская помощь на поле  боя в Отечественной войне 1812 г.»
-  Журнал «Сержант» №4 Статья Баранова А.А. «Медицинская служба Великой армии»
-  Журнал «Сержант» №41 4’2007 г. Статья Люлина С.Ю. «Испанские герильясы,  1808-1814 гг.»
- Платонов  А.Л., д. пг. н. (ФГУП «НИМИ»), Сагун Ю.М., Растопка А.В. (ВУНЦ СВ «Общевойсковая  академия ВС РФ»), Шапорев М.Ю. (МГТУ им. Баумана) «Из истории создания и  боевого применения артиллерийских снарядов типа «картечь»
-  Маркс К. «Палата лордов и памятник герцогу Йоркскому»; на русском языке впервые  опубликовано в журнале «Пролетарская революция», №1, 1940 г.
- Haythornthwaite  P.J. British infantry of the Napoleonic wars. – Arms and Armour, 1996
- Leonard N. Wellington’s  army, recreated in colour photographs/ Europa Militaria. Special № 5. – Windrow&amp;Greene,  1996
- Reid S.,  Turner G. British redcoat 1793-1815. Weapons. Armour. Tactics / Warrior Series.  – Osprey Military
- Fosten B.  Wellington's Infantry. Part 1/ Men-at-arms Series. – Osprey Military
- Sharpe  M. Nock’s volley gun.
- Daniel C.  Dennett, Linda La Scola Preachers who are not believers / Evolutionary  Psychology. 2010/ V.8(1). P.122-150
- Статьи  из Википедии и др. интернет-источников
-  Разные номера военно-исторического журнала «Сержант». Рубрика «Колонка  Кудряшова»